Поев, они раскладывали костер из топляка и танцевали, а мы с Бенни сидели на песке в тени пламени и наблюдали. Хэпзиба била в барабан галла, производя такой древний звук, что спустя какое-то время начинало казаться, будто он исходит из самой земли, порожден самим океаном, а Кэт потрясала старым бубном, и в воздухе стоял серебристый звон. В какой-то момент на них словно что-то находило, они начинали двигаться все быстрее и быстрее, а их чернильно-черные тени метались по песку.

Во время последнего пикника все трое, полностью одетые, забрели в воду, каждая держала кусок нитки, которую они выдернули из расшитого свитера матери. Мы с Бенни стояли у самой кромки воды и умоляли, чтобы нам разрешили пойти с ними, но Кэт сказала: «Нет, это только для нас. А вы, малышня, оставайтесь на берегу».

Они по пояс зашли в холодную воду и связали три нитки вместе. «Скорей, скорей», – поторапливали они друг дружку, визжа, когда волны, откатываясь, накрывали их.

Я верила тогда, да и сейчас верю, что это был какой-то импровизированный дружеский ритуал, придуманный потому, что вино и танцы вскружили им головы.

Кэт швырнула связанные нитки в темноту, откуда накатывались волны, и они рассмеялись. Это был чувственный и одновременно озорной смех – так смеются дети.

Когда они выбирались из воды, Хэпзиба наткнулась на черепаший череп. Она практически споткнулась о него. Она стояла над ним, волны пенились у ее ног, а мать и Кэт все хихикали. «А ну-к тих», – сказала Хэпзиба, переходя на галла, и все моментально замолчали. «Смотрите, что послал нам океан», – сказала она, доставая череп из воды. Он был гладкий, как слоновая кость, и его безупречная белизна резко выделялась на фоне ночной тьмы.

Думаю, всем им показалось, что это какое-то знамение. Они связали свои жизни там, в воде, а теперь черепаховый череп чудесным образом прибило к их ногам.

Долгое время после этого – много-много лет – они передавали череп друг другу. Помню, что он ненадолго появился на нашей скатерти, прежде чем возникнуть на книжной полке у Кэт или здесь, на столе Хэпзибы. Он должен был напоминать им о тех ночах, о связанных узлом нитках.

Теперь, сидя на крыльце в качалке, я потерла пористую кость большим пальцем и оглянулась на синюю дверь. Хэпзибы явно не было дома.

Я встала, положила череп обратно на стол, и на мгновение он показался мне чем-то большим, чем просто далеким осколком детской памяти. Это была живая часть меня.

С десяти лет я уже знала, что покину остров. В первую среду Великого поста после смерти отца. когда священник коснулся моего лба, я почувствовала, что восстаю из этого маленького пепельного пятна с решимостью феникса. «Я не останусь здесь. – сказала я про себя. – Я улечу». После колледжа я редко приезжала на остров, а когда приезжала, то держалась отчужденно и заносчиво. Даже свадьбу я праздновала не здесь. Она состоялась в чьем-то невыразительном садике на заднем дворе в Атланте, у людей, которых мы даже толком не знали. Я подумала, как Кзт, поддразнивая меня, говорила, что, когда я приезжаю, у меня вид иностранки, и была права. Я сделала все, чтобы стереть это место из памяти.

Меньше всего я ожидала, что буду стоять на крыльце Хэпзибы, чувствуя прилив любви к острову Белой Цапля. Даже не к самому острову, а к той женщине, какой была моя мать, танцующей вокруг костра.

И вдруг меня поразило: я никогда не делала ничего из того, что делала мать. Никогда не танцевала на пляже. Никогда не разводила костер. Никогда не заходила ночью в море вместе со смеющимися женщинами и не связывала свою жизнь с их жизнями.