– А что случилось, когда вам было девять? Извините, что спрашиваю.

– Мой отец погиб при пожаре на лодке. Взорвался бак с горючим. Говорят, причиной послужила искра из его трубки.

Я закрыла глаза, и мне захотелось рассказать Уиту, какой я была папенькиной дочкой и что после смерти отца все мое детство разом закончилось.

– После этого остров для меня переменился. Я задыхалась тут, чувствовала себя взаперти, – добавила я.

Я машинально дотронулась до того места на лбу, где священник всегда рисовал пеплом крест. Казалось, оно лишилось чувствительности.

– И мать, – продолжала я, – тоже изменилась. Обычно она была веселой, нормальной, но после его смерти стала маниакально религиозной. Как будто и она покинула нас.

Уит не сказал: «О, извините, какой ужас», ни одного из тех слов поверхностного сочувствия, которые произносят в подобных случаях, но, когда я посмотрела на него, меня поразило, каким печальным вдруг стал его взгляд. Как будто какая-то скорбно звучащая струна в нем откликнулась на звучание такой же струны во мне. Помню, я задумалась: что же ужасное могло произойти с ним?

Вверху мелькнуло что-то голубое, и я увидела серую цаплю с бьющейся в клюве рыбой. Тень птицы скользнула по лодке между нами.

– Дело в том, что это я подарила ему трубку на День отца. Поэтому я всегда чувствовала себя… – Я замолчала.

– Виновной в том, что случилось, – закончил за меня Уит.

Я кивнула.

– Забавно, что на днях я нашла трубку в ящике у матери. Она все время лежала у нее.

Я принужденно засмеялась – слабый, полный горечи звук.

Мне не хотелось вдаваться в разговоры о смерти отца и ее последствиях – о неожиданно образовавшейся во мне пустоте, которую мне, похоже, так и не удалось заполнить, о том, как мать медленно погружалась во мрак. Мне хотелось, чтобы все было как несколько мгновений назад, когда мы говорили об искусстве, о вечности.

Мне захотелось спросить Уита об отце Доминике, что он думает о нем, но и это ускользнуло от меня.

Я пересела, подложив под себя ногу.

– Так скажите, – спросила я, – вы уже давно здесь?

Уит ответил не сразу. Казалось, он был немного удивлен тем, как резко я сменила тему.

– Четыре года и семь месяцев, – сказал он наконец. – В июне я должен дать последние обеты.

– Вы имеете в виду, что до сих пор не сделали этого?

– Я, что называется, принял постриг. Сначала вы два года числитесь послушником. Еще год – принявшим постриг, и только потом решаете – уходите или остаетесь навсегда.

«И только потом решаете».

Эти слова тронули меня. Я смотрела, как ветер гладит его коротко стриженные волосы. Меня поразило, как это просто, насколько я не ощущаю ни малейшего внутреннего неудобства, насколько мы – один на один в мире, который не имел никакого отношения к моей жизни в Атланте, к Хью. Я сидела в лодке, представляя себе свое будущее с этим мужчиной.

– А чем вы занимались раньше? – спросила я.

– Был адвокатом, – ответил он, и на какую-то долю секунды все самообладание и уверенность, которые я чувствовала в нем, проскользнули в его голосе, в напряженном взгляде, в уверенной осанке, которую он принял. У меня возникло неожиданное ощущение, что его прежняя жизнь была для него очень важной, несмотря на все то, что он говорил о ней прежде.

– И что же заставило вас отказаться от этого и приехать сюда?

– Не уверен, что вам бы хотелось об этом узнать. Это долгая и печальная история.

– Что же, ведь я рассказала вам свою долгую и печальную историю.

Я догадывалась, что с ним случилось что-то ужасное, но не настолько.