«Главное – это вверять себя тому, что любишь».

Глава двадцатая

Когда мы приехали в кафе «У Макса» в ближайшую субботу, мать отказалась заходить внутрь. Она стояла у входа, как заартачившаяся лошадь, и не двигалась с места. Кэт, Бенни, Хэпзиба и я старались подтолкнуть ее к дверям, но она проявляла непреклонную решимость. «Отвезите меня домой, – твердила она. – Домой, немедленно».

Потребовались все мои тактические ухищрения плюс настойчивые телефонные звонки Кэт и Хэпзибы, но теперь, похоже, наш благонамеренный план вернуть ее к мало-мальски нормальному существованию развеивался как дым. Она не хотела слышать перешептывания и чувствовать на себе пристальные взгляды людей, которых знала всю жизнь, – и кто может упрекнуть ее в этом? В конце концов мы убедили ее, что рано или поздно ей придется с ними столкнуться, так почему не сейчас?

Но это было до того, как мы оказались на подъездной дорожке и в окнах разглядели собравшуюся в кафе публику. Было всего лишь четвертое марта, но в воздухе уже веяло весной, и кафе было битком набито не только жителями острова, но и туристами.

– Если бы ты, а не я была деревенской сумасшедшей, ты бы пошла туда, где все будут над тобой смеяться? – спросила мать.

– Пошла бы, черт тебя побери, – выругалась Кэт. – И я вовсе не уверена, что я не деревенская сумасшедшая. Думаешь, люди обо мне не судачат? О том, что я большеротая и у меня на тележке клаксон? А как Бенни – думаешь, про нее не говорят? А Хэпзиба – они же все потешаются над ней, как она общается с духами на кладбище и ходит, вырядившись как негритоска, круче, чем сами негритосы.

Я непроизвольно прикрыла рот рукой. На Хэпзибе было пышное африканское ситцевое платье цвета жженого сахара с вкраплениями черного, тюрбан и ожерелье из страусовой скорлупы. Она, единственная из всех, кого я знала, была еще более бесстрашной, чем Кэт, и могла, стоило ей захотеть, хорошенько «отчехвостить» Кэт, как говорят на острове.

Мать опустила глаза и посмотрела на черные туфли Кэт на высоком каблуке и кружевные носки, просто посмотрела. Носки были светло-розовые.

– Если хочешь знать, я стирала их вместе с красной ночной рубашкой Бенни, – сказала Кэт.

Хэпзиба повернулась к матери:

– Если ты не даешь людям повода для толков, Нелл, ты становишься слишком скучной.

– Но это разные вещи, – возмутилась мать. – Люди думают, что я… психопатка. Уж лучше бы они считали меня скучной.

– Прикуси-ка язык! – потребовала Кэт.

Мать волновало, что знакомые считают ее выжившей из ума, но это убивало ее куда больше, чем полагала я. Накануне за завтраком я собралась с мужеством и спросила ее самым добрым голосом, на какой была способна: «Ты никогда не слышишь голоса? Может, это голос подсказал тебе отрубить палец?»

Она бросила на меня испепеляющий взгляд.

– Слышу прямо сейчас, – с издевкой сказала она. – И голос этот говорит мне, что лучше бы ты собрала чемодан и вернулась в Атланту. Поезжай домой, Джесси. Ты мне здесь не нужна. И я не хочу тебя видеть.

Я почувствовала, как на глаза у меня наворачиваются слезы. Еще немного – и они потекли бы по щекам. Дело было даже не в словах матери, а в ее обжигающем ненавистью взгляде.

Я отвернулась, но она заметила слезы, и напряжение, возникшее между нами, рассеялось.

– Ах, Джесси. – Она легко погладила мою руку, кончиками пальцев коснувшись локтя. Это был, пожалуй, самый ласковый, самый нежный ее жест с тех пор, как я уехала из дома в колледж. – Не обращай внимания.