Я метнула в Кэт взгляд, словно говоря: «Может, ты ее наконец заткнешь?» Кэт потянулась к хлебнице и дала Бенни бисквит.

– Отец хотел бы, чтобы вы продолжали устраивать девичники, – сказала я.

Мать провела пальцами по стакану со сладким чаем.

– Давай, Нелл, сделай это ради нас, – попросила Кэт. – То-то накричимся вдосталь.

– И Макса позовем, – добавила Хэпзиба.

Мать пожала плечами. Я уловила в ее глазах несколько последних отблесков света.

– Но только никаких танцев! – взмолилась она. – Не хочу никаких танцев.

– Просто посидим на одеяле и поговорим вот как сейчас, – согласилась Кэт. – А если кто-нибудь пустится в пляс, мы ее пристрелим.

Появилась Бонни с нашими заказами: жареными устрицами и креветками, пирожками с крабовой начинкой, красным рисом, черной фасолью и пирожками с моллюсками, которыми славилась на всю округу. Пока мы ели и разговаривали, старая Нелл полностью ушла в себя, но теперь я знала, что от моей былой матери что-то осталось, и впервые почувствовала, что ее можно вызволить из ее безумия, по крайней мере отчасти.

Входная дверь открылась, и колокольчик задребезжал, всколыхнув тишину в зале. Я инстинктивно обернулась.

Он стоял в дверях, его каштановые кудри свесились, когда он нагнулся за монеткой, упавшей на мощенный плитками пол. Он поднял полуприкрытые глаза, оглядел столики, и я почувствовала, как сердце у меня в груди разбивается на мелкие осколки.

Это был Хью.

Глава двадцать первая

Я наблюдала за ним несколько мгновений, думая: «Постой, постой, это не может быть Хью. Хью в Атланте».

Знаете, как бывает, когда вы видите кого-то, совершенно не вписывающегося в ситуацию, кого-то, кого здесь быть не должно, как сначала вы чувствуете себя слегка дезориентированным, и наконец это переворачивает ваше ощущение времени? Со мной было даже несколько хуже. Я сидела за столом и воображала, что благодаря некоей необъяснимой смеси медиумического прозрения, сверхпроницательности и подозрительности он знает.

Он знал, что я села в лодку с другим мужчиной и хотела уплыть с ним на другой конец света. Он знал о сцене, которую я раз за разом зримо представляла себе – невозможной, невыносимой сцене, – как я укладываю чемодан и невозмутимо выхожу из дома, оставляя его одного. Он знал. И приехал из Атланты, влекомый смрадным запахом моей вины.

Однако, заметив меня, он улыбнулся. Своей обычной улыбкой: краешки рта чуть опущены, губы напряжены, как будто он сдерживается, чтобы не обнажились все его зубы, – улыбкой, перед которой я столько раз пасовала.

Когда он подошел к столику, я ответила ему ненормальной улыбкой. Как некто, кто пытается улыбнуться, принуждая себя казаться нормальной, счастливой и беззаботной.

– Боже мой, Хью! Что ты здесь делаешь? Как узнал, где нас найти? – поинтересовалась я, складывая салфетку и аккуратно кладя рядом с тарелкой. Он улыбнулся невыразительной, жалкой улыбкой, какой-то другой.

Потом наклонился и поцеловал меня в щеку. Его щека заросла жесткой, как наждак, щетиной, и я могла почти наверняка сказать, что он только что сосал одну из своих лимонных пастилок.

– Я зашел в центральный универсам – позвонить домой, чтобы вы подобрали меня на тележке, и кто-то сказал мне, что вы здесь. – Он положил руку на плечо матери. – Ну как вы, Нелл?

– Отлично, – ответила она, и взгляд Хью задержался на ее руке в странной повязке из цветастого шарфа, похожей на боксерскую перчатку.

Потом поздоровался с Кэт и Хэпзибой.