Пока я сидела у кладбища, тело мое начало содрогаться, как воздух после бомбежки. Я представила, как паром причаливает к пристани, Хью поднимается на борт, чайки кружат над ним. Я видела, как судно отчаливает и водяная струя за ним становится все шире. Два солнца столкнулись на вершине неба.

Глава двадцать вторая

На следующее утро я свернула на мототележке к дому Кэт, обогнув знак «Русалочья царевна», чувствуя себя несказанно беспечной, безмятежной, эмансипированной, только что не фривольной. И это после того, как полночи провалялась без сна, мучимая виной и тревогой по поводу того, что сделала.

После того как Хью ушел вчера, я еще час с лишним просидела на кладбище рабов, пока чувство скованности не отпустило и не начались приступы страха. Что я натворила?

Ночью я дважды звонила ему. Он не отвечал. Я не знала, зачем звоню и что скажу, если он ответит. Возможно, я снова завела бы бесконечную литанию: «Извини, извини». То, что я сделала, казалось мне невероятным, полностью сбивающим с толку. Словно я ампутировала что-то – и не просто указательный палец, а свой брак, совместное существование, которое поддерживало меня. Моя жизнь превосходно существовала внутри жизни Хью вроде русской матрешки, защищенная понятием «замужество», в коконе домашних дел по хозяйству. И вот я разрушила все. Чего ради?

Я сидела на краю кровати, вспоминая странные моменты, обрывки прожитого. Например, когда Ди была еще маленькой, а Хью пел песенку про Шалтая-Болтая, балансируя яйцом на краю стола, и как затем он отпускал его, демонстрируя великое падение Шалтая. Ей так нравился этот фокус, что Хью гробил яйца целыми коробками, а потом, сидя на полу, смывал грязное месиво. Я вспомнила глупую игру, в которую он играл каждое Рождество – Спорим, Что Я Смогу Надеть Каждый Подарок. Я имею в виду не футболки и шлепанцы, а удочки и ножи для разделки мяса. Моя роль состояла в том, чтобы заставлять его покупать какую-нибудь вещь, которую человек предположительно не в состоянии носить. Последний раз это была кофеварка для капуччино. Через пару минут Хью привязал ее к спине, наподобие рюкзака. «Вуаля», – торжествовал он.

Что, если в моей жизни больше не будет Хью? Не будет больше этих маленьких причуд, моментов, которые мы складывали, чтобы получилась история?

Была ли это привязанность – или сама любовь?

Я заставила себя вспомнить, как он выводил меня из терпения, когда вытирал уши подолом нижней рубашки, как он пыхтел, как постукивал зубной щеткой, как ходил по дому в одних носках и наглухо застегнутых оксфордских рубашках, как открывал ящики и буфеты, никогда не закрывая их. Или, еще хуже, докучливая склонность все анализировать, беспрестанная правота, привилегированное положение, желание быть благожелательным кукловодом.

Люди движутся вперед, говорила я себе. Создают новые истории. И все же паника не оставляла меня в покое, пока я не заснула.

В то утро я проснулась в мягком клубящемся свете, и мои опасения исчезли, сменившись странной жизнерадостностью. Я лежала в постели, понимая, что все еще досматриваю сон. Сон быстро поблек, кроме одного завораживающего отрывка, продолжающего крутиться в уже бодрствующем сознании. Мужчина и женщина плыли сквозь океанскую толщу, оставляя позади след из воздушных пузырьков и светящиеся голубоватые струи. Они дышали под водой. И держались за руки.

Едва открыв глаза, я почувствовала, будто мои руки и ноги сделались невесомыми и мир подо мной таинственно колышется, полупрозрачный, свободный, опасный и невероятно чуждый. Мне хотелось, чтобы он принял меня в свои объятия.

Стоя в своей старой спальне у окна, где обыкновенно висели яблочные кожурки, я следила за тем. как кремовый свет раннего утра сеется сквозь темное небо, и крутила на пальце обручальное кольцо.