Теперь, подъезжая к желтому фасаду дома Кэт, я была независимой женщиной и не могла понять, чего во мне больше – чрезвычайного желания бунтовать или основательно расслабиться.

Я притормозила возле крыльца. Когда Кэт распахнула дверь, я увидела, что за ней в коридоре стоят Бенни и Хэпзиба.

Я приехала без приглашения, оставив мать рыться в кипе кулинарных справочников.

– Не знала, где застану тебя, – сказала я Кэт, – здесь или в «Русалочьей сказке».

– Сегодня я открываюсь после обеда, – ответила она, жестом приглашая меня войти.

– Как с утра Хью? – спросила Хэпзиба, выражая общую мысль.

– Он вчера уехал.

– Я же сказала тебе, что он уедет, – произнесла Бенни, скрестив руки на груди.

Бенни, смотря по настроению, могла быть утомительно чопорной, а иногда, как сейчас, просто невыносимой.

Кэт проигнорировала ее замечание.

– Что случилось? Человек только вчера приехал.

– Знаешь, – сказала ей Хэпзиба, – тебе действительно надо учиться чувствовать, когда пора заткнуть пасть.

Взяв мою руку, она провела меня на кухню, где было жарко, пахло чесноком и хлюпала посудомоечная машина. Стены кухни были выкрашены в насыщенный бурый цвет загустевшей грязи, и повсюду висели русалочьи побрякушки.

– Я заглянула на минутку выпить чашку кофе. Мы как раз собирались его разлить, – сказала Хэпзиба.

Она наполнила четыре кружки, пока мы рассаживались за длинным дубовым столом. В глиняной чаше посередине горкой лежали сливы, апельсины и огромные лимоны.

– Мать сегодня с утра просто не узнать, – сказала я, стараясь не возобновлять беседу о Хью. – Похоже, обед здорово пошел ей на пользу. Она говорит, что собирается вернуться в монастырь и снова начать готовить. Сидит дома и разрабатывает меню.

– Только убедись хорошенько, что они спрятали тесаки, – сказала Кэт.

– Кэт! – прикрикнула на нее Хэпзиба.

Я поставила чашку.

– Неужели ты думаешь, она сделает это снова?

– По правде говоря, нет, – ответила она. – Но так или иначе скажи им, чтобы спрятали тесаки. Лишняя осторожность не повредит. – Кэт поднялась и придвинула к моему стулу магазинный пакет. – Шем оставил вчера днем все, что нужно для твоих художеств.

Я стала рыться в пакете, выкладывая содержимое перед собой на стол. Там оказались полуторадюймовая кисточка из собольего волоса, номер четвертый для мелкой работы, палитра Джона Пайка и пачка акварельной бумаги восемнадцать на двадцать четыре. Размер бумаги заставил меня занервничать – он был намного больше, чем я просила. И краски были не для начинающих, как мне хотелось, а для настоящих художников. Художников. Я перебрала все тюбики: желтая охра, красный, лазурь, крапп-марена, жженая сиена, умбра, зеленый, ультрамарин.

Я лишь смутно осознавала, что все остальные наблюдают за мной. В груди у меня пылало, будто жгло колючими искрами бенгальских огней, размахивая которыми, мы с Майком носились вокруг дома в ранних летних сумерках.

Оторвавшись от красок, я увидела, что Кэт улыбается мне. Прядки волос падали ей на уши. Сегодня они казались охристо-рыжими.

– Так когда я смогу увидеть картинки с русалками в своей лавке?

– Вдохновение приходит, когда хочет, – огрызнулась я.

– Ах да, извините. Позвольте перефразировать. Когда, как вы полагаете, придет ваше вдохновение?

– Помнится, у нас была сделка. Ты собиралась поговорить с отцом Домиником и посмотреть, что ему известно о причинах, по которым мать отрубила себе палец, помнишь? А взамен я собиралась нарисовать русалок.