Я не решалась поднять глаза. Гадала, какое выражение написано теперь на их лицах. Я не чувствовала себя нелепо, признавшись им во всем, как предполагала ранее. Да, мне было стыдно, однако, сказала я себе, по крайней мере я женщина, испытавшая нечто реальное, не желающая притворяться, готовая воспринять себя и свои чувства всерьез.

– Бенни рассказала нам, – ответила Кэт.

Существовало их общее правило, что Бенни никогда не ошибается, но меня удивило, с какой легкостью они приняли на веру ее слова в данном случае.

– Она сказала нам, что этот «другой» – один из монахов, – добавила Кэт.

– Да. Брат Томас.

– Это который новенький? – спросила Хэпзиба.

Я кивнула:

– Его настоящее имя Уит О'Коннер.

– Ты сказала Хью? – не отставала Кэт.

– Нет, я… я не смогла.

– Хорошо. – Кэт шумно выдохнула. – Иногда быть честной – попросту глупость.

Я заметила, что мои руки, лежащие на столе, сложены как для молитвы, пальцы переплетены так тесно, что даже болели. Кончики налились кровью.

Кэт села по одну сторону от меня, Хэпзиба тяжело опустилась по другую и своей коричневой рукой накрыла обе мои.

– Когда я думаю о Хью, то чувствую себя ужасно, – сказала я. – Но мне не отделаться от ощущения, что Уит предназначен мне судьбой. Пару дней назад мы ездили на его лодке на птичий базар и разговорились. У него была жена, которая умерла. – Я замолчала. – Кажется, я сбиваюсь с пути.

– Во-первых, про человека, который влюбился, нельзя сказать, что он сбивается, – сказала Кэт. – И никто не собирается тебя осуждать. По крайней мере в этом доме. Видит Господь, я не брошу в тебя камень. Однажды я оказалась точно в такой же ситуации.

Я с удивлением посмотрела на нее – высоко поднятые брови сошлись к переносице, а на губах появилась горькая и счастливая усмешка.

– Так вот, тот человек не был монахом. Господь – да святится имя Его – избавил меня от такого курьеза. Это был портовый лоцман из Чарлстона, который обычно приезжал сюда удить рыбу и за сетями. Боже, как я любила этого человека, несмотря на одно неудобство – то, что я была женой Генри Бауэрса. Мне было примерно столько же, сколько тебе, – старовата, чтобы позволять себе такие развлечения, понимаешь? Оглядываешься и думаешь: и ради этого я жила? Я была замужем двадцать лет. Двадцать. Время, когда супружеский клей становится таким старым, что начинает затвердевать и давать трещины.

Я почувствовала комок в горле. Хэпзиба начала растирать своим большим пальцем мой. Это ритмичное поглаживание успокаивало. Пальцы мои разжались, кисти расслабились.

– Просто хочу сказать, что знаю, каково это – любить человека, которого любить вроде бы и не должен, – продолжала Кэт. – Вряд ли есть на свете женщина, которая не знала бы, что это такое. Половина влюбляется в своих гинекологов, а другая половина – в духовников. Нельзя запретить сердцу любить, правда, это все равно что стоять на берегу океана и вопить, чтобы волны прекратились. Но, – добавила Кэт, – хочу, чтобы и ты это услышала. Не хотелось бы мне теперь действовать так, как я это сделала. Сколько боли я причинила, Джесси. Если честно, то не уверена, что могла бы повести себя иначе, чем повела, учитывая мои чувства и всякое прочее, и как мало я во всем разбиралась.