Я поплотнее постаралась усесться на стуле, отчего дерево стало поскрипывать и похрустывать подо мной. Потом обернулась и посмотрела на Хэпзибу. Глаза ее были полуприкрыты.

– Когда мне было сорок, – сказала она, – еще до того, как я начала изучать галла, я полюбила человека в Бофорте, который мог огромными отрывками по памяти пересказывать предания рабов, веками передававшиеся из уст в уста. Я никогда не знала никого, кто так заботился бы о сохранении своих корней, и, конечно, больше всего любила в себе жажду подражать ему.

– И что случилось? – спросила я.

– К тому времени я уже почти получила развод и не имела ничего против того, чтобы снова выйти замуж, но он уже был женат. Кэт права – это не помешало мне чувствовать то, что я чувствовала. Однако я решила любить его без… ну, без физической близости, и это было трудным, пожалуй, самым трудным, но я жила, стараясь радоваться и этому. Но главное – он заставил меня обратиться к моим корням, и это стало причиной многого.

Бенни, облокотясь на стол и подавшись вперед, слушала эти откровения.

– Я тоже однажды любила, – заявила она, блестя глазами из-под каштановой челки до бровей, и мы все повернулись и уставились на нее.

– Ну, рассказывай, – попросила Кэт. Заявление дочери, похоже, действительно ошеломило ее. – Кто был этот счастливчик – твой гинеколог или духовник?

– Майк, – ответила Бенни. – И я тоже не могла остановить это чувство. – Она выпрямилась и улыбнулась, довольная тем, что теперь она в нашей компании. – Я призналась ему в тот день, когда он уезжал в колледж. Все пришли на пристань прощаться с ним, помните? И я сказала: «Я люблю тебя», а он ответил: «Я тоже люблю тебя, Бенни» – и сел на паром.

Кэт легонько шлепнула ее по руке.

На кухне стало тихо. Я поняла, что Кэт и Хэпзиба беспокоятся о том, чтобы мне не причинили боль, стараются нарисовать картину ожидающего меня большого будущего, какую-то перспективу, которую я не учла. В какой-то мере я могла их понять, но принять не могла. Возможно, это в природе человеческой – думать, что твое состояние единственное и неповторимое, необыкновенное исключение. Возможно, мое внутреннее побуждение было мудрее, чем все их соображения. Дошутила легкое раздражение.

– А что, если я действительно намерена быть с ним и упущу такую возможность? – спросила я.

– Ты и должна быть с ним, – согласилась Бенни.

Устами младенца?… Или это был всплеск желаемого, которое взрослый человек, по сути оставшийся ребенком, выдает за действительное?

– Никто не может сказать тебе, что делать, – произнесла Кэт. – Тебе жить. Тебе и решать.

– Е come a time when eby tub haffa respon e won bottom, – сказала Хэпзиба, потом перевела: – В жизни каждого человека наступает момент, когда он должен крепко стоять на ногах.

Кэт ближе подошла ко мне, на лбу у нее залегло несколько неглубоких морщинок.

– Просто будь осторожна, – посоветовала она.

Я встала. Тюбики с красками, палитра, кисти рассыпались вокруг блюда с фруктами, словно выпали из рога изобилия. Я собрала их и снова положила в пакет.

– Всю жизнь была осторожной. – Я улыбнулась, глядя на них и чувствуя, что действительно крепко стою на ногах. – Я видела твое каноэ, Хэпзиба, на причале возле птичьего базара. Ты не против, если я на время возьму его?

– Бери, пожалуйста.

Она не спросила, зачем мне каноэ. Промолчала и Кэт. Они уже догадались.

Глава двадцать третья

Когда я плыла в некогда красном каноэ Хэпзибы по петляющим протокам, до меня донесся рев аллигатора.