– Только я, тетка, высоко не потащу. До восьмого – а потом сама. В три приема.

Она бухнула свой мешок на ступеньку, выпрямилась и удивленно посмотрела на меня. Я тоже остановился.

– Так мне выше и не надо, – сказала она. —

Я ведь тоже на восьмом. Не знал, что ли?

– Да так как-то… – пробормотал я. – Не примечал.

– То-то. Четвертый месяц дверь в дверь с нами живешь, а все – не примечал. Странные вы люди, городские.

– Какие есть…

К восьмому этажу я взмок, обессилел и обозлел. Какого, спрашивается, помидора эта баба меня столь беспардонно эксплуатирует?! Облегченно бухнув поклажу возле указанной двери, я повернулся к ней и довольно грубо сказал:

– Ну, тетка, с тебя причитается.

– Да уж понимаю. – Она вздохнула. – Что ж, заходи, налью стаканчик.

Алкоголь я потребляю исключительно как заменитель яда, и действует он соответственно. С тех пор как в мою жизнь односторонним порядком вошла незнакомка, я не испытывал потребности в малой смерти, а потому от предложения отказался.

– И правильно, – сказала тетка. – Тогда я тебя борщом домашним покормлю, наваристым. Не все ж тебе, холостому-неженатому, по столовкам-то здоровье гробить.

Хоть я и не совсем неженатый, по столовкам не хожу, предпочитая одинокие гастрономические эксперименты по части консервов и яичницы, но спорить не стал: мысль насчет борща показалась мне убедительной. Она распахнула передо мной дверь, и только тут я понял, что вхожу в ту самую квартиру, в которую в день нашей первой встречи входила моя незнакомка. У меня подкосились коленки. «Однако хватит психозов!» – рявкнул я сам на себя и решительно вошел…

На чистенькой, с умом и любовью оборудованной кухне я отведал борща, оказавшегося настолько мировым, что отказаться от второй тарелочки было просто невозможно. Потом мы пили чай с пирогами и клюквенным вареньем.

– Прежде-то у меня с вареньями побогаче было, – пояснила чуть разомлевшая от еды соседка. Я сонно кивнул. – И вишневое, и крыжовенное, и грушовое со своего сада флягами заготовляла. А как домик с хозяйством продала и в город к сестре перебралась, оно уже не то пошло. Правда, осталась за свекром покойным дача с участком, но это так, название одно. Восемь соток всего, да и землица худая. Деревца не принимаются, кусты чахнут, одни, прости Господи, цветки наливаются. Уж я воевала-воевала, а толку? Вон, в прошлом годе смороды с шести кустов всего пятнадцать литров собрала. Разве дело?

– Не дело, – лицемерно согласился я. – Так ты, Лизавета, тут с сестрой живешь? – Представиться друг другу мы успели за борщом.

Она кивнула.

– Ага, бабьим колхозом. С ей самой и с дочкой ее приемной.

– Как приемной? – вырвалось у меня.

Лизавета хитро посмотрела на меня.

– Неприметливый, а приметил, да? И Татьяну мою, и Нюточку… Да ты не красней, касатик. Такие уж они обе-две… приметные.

– Но ведь они совсем на одно лицо!

– Не ты один удивляешься. И похожи как две капельки, и жить друг без дружки не могут, а не родня.

Нюточка – это Павла, мужа Татьянина, дочь. От первого брака.

– А что с отцом не живет?

Лизавета отвернулась и очень тихо проговорила:

– Погиб отец-то.

– Извини… – Я помолчал, потом спросил: – Давно?

– Да уж четыре года скоро… Умный был, добрый, Татьяну любил без памяти, а она его. Я, правда, сама его мало знала… Пойдем-ка в горницу.