|
Могилка-то свежая, без памятника еще, а на ней – букет роз здоровущий, а в букете том – один стебель полынный. А рядышком, на Павловой могилке – пук полыни, белой ленточкой перевязанный, а посередине – одна роза. Таня сначала просто удивилась, а как домой пришли, бросилась к себе в комнату и ну рыдать. Я поначалу входить постеснялась, пусть, думаю, выплачется, потом не удержалась, зашла. А она лежит на тахте, в подушку ткнувшись, и трясется вся. Я к ней – не убивайся, мол, чего уж. Она голову-то подняла, вижу – смеется. Что с тобой, говорю, может, лекарства какого дать? Ах, говорит, Лизавета, я поняла, поняла теперь! Что ты поняла, спрашиваю. Она опять смеется. Это Павлик мой тайный знак мне подает, что жив он. Какой такой знак? А такой, говорит – как наши бабки большую полынь называют? Мне и не вспомнить сразу-то, а она подсказывает: чернобыльник. Понимаешь, говорит, чернобыльник, то есть «Чернов» и «быль». Есть он, значит, живет, а похоронили другого кого-то. А тайный этот знак потому, чтобы не прознали те, кому этого знать не надо…
М-да. Воистину Чернобыль! Такой сдвиг сильно отдавал паранойей, следовательно, моя целительная нимфа уплывала от меня безвозвратно: с таким запредельем мое пограничье не граничит. – А кому-то не надо было знать? – в смятении спросил я. – Да, – неожиданно ответила Лизавета. – Тут она ничего не придумала. Были такие люди, важные, большие люди, которые погибели его хотели. Из-за них он скрывался, из-за них и смерть принял… Или от них. – Какие люди? – Этого не знаю, не ведено мне знать, и тебе врать не буду. Только были они, это точно. И посейчас есть… Словом, с того дня как подменили ее: повеселела, перестала вдовой себя считать, платье черное сняла. Но на могилку ходить продолжает – как бы для отвода глаз, и из бухгалтерии своей не уходит, к прежнему ремеслу не возвращается, а то, говорит, эти все поймут и житья не дадут… – К прежнему ремеслу? – переспросил я. – Она ж в кино снималась, артисткой известной была. Татьяна Ларина, помнишь? Татьяна Ла… Громко стукнула входная дверь, по прихожей простучали легкие шаги, и в гостиную, как порыв свежего ветра, влетела разлохмаченная чернокудрая девчоночка. Не обратив на меня никакого внимания, она подбежала к Лизавете и, привстав на цыпочки, чмокнула ее в желтую щеку. – Что так рано, егоза? – спросила просиявшая Лизавета. – Танцы сачканула… А что Эрна меня все время с Колобковым в пару ставит? Он воняет, – заранее оправдываясь, затараторила девочка. – Нюта, ну что ты такое говоришь? – сказала Лизавета, сделав строгое лицо. Нюточка повернула голову. Ее черные глазки изумленно округлились: она увидела меня. – Это дядя Дима, наш сосед, – пояснила Лизавета. – Он помог мне белье донести и остался пообедать. – Здравствуй, Нюточка, – сказал я. – Здравствуйте. – Она спряталась за Лизавету и оттуда лукаво поглядывала на меня. – Это вы теперь в захаренковской квартире живете и музыку по вечерам крутите? – Да. Если мешает, то… – Я растерянно посмотрел на Лизавету. – А книжки интересные у вас есть? У папы большая библиотека, только я уже все прочитала, кроме геологических. Они скучные и непонятные. – Нюта, как не стыдно… – начала Лизавета. – Есть, правда, немного, – сказал я. – Вообще-то книги я держу в другом месте. Но если хочешь, я принесу. – Хочу, – заявила Нюточка. – А можно я посмотрю какие есть? – Можно, – поспешно сказал я, опасаясь, что Лизавета опять начнет стыдить эту очаровательную и бойкую девчонку. |
