– А-а… – Она уважительно потерла книгу ладошкой, поставила на место и взяла другую. – А это?

– Это Марк Аврелий. Был такой римский император.

– А это? – В руках у нее был толстый том в кривоватом кустарном переплете.

– Это философ Лев Шестов.

– Хороший? – серьезно спросила она.

– Хороший, – столь же серьезно ответил я.

– Тогда почему так плохо напечатано? – Она ткнула пальчиком в блеклые, расплывшиеся машинописные строчки.

– Это называется самиздат, – объяснил я. – Раньше за такую книгу могли здорово наказать.

– А сейчас?

– Сейчас тоже могут.

– Понятно. – Она опасливо положила книгу и потянулась за следующей. – Какое название смешное, почти как «Винни-Пух»!

– Ну, это не совсем «Винни-Пух», – пробормотал я, покрываясь испариной: эта маленькая чертовка безошибочно выбрала четыре любимейших моих книги.

Нюточка раскрыла «Пополь-Вух» и, наморщив лобик, стала громко читать:

– Это – рассказ о том, как все было в состоянии неизвестности, все холодное, все в молчании; все бездвиж-ное, тихое; в пространстве неба было пусто… Это – первый рассказ, первое повествование. Не было ни человека, ни животного, ни птиц, крабов, деревьев, камней, пещер, ущелий, трав, не было лесов; существовало только небо… Поверхность земли тогда еще не появилась. Было только холодное море и великое пространство небес… Не было еще ничего соединенного, ничто не могло произвести шума, не было ничего, что могло бы двигаться, или дрожать, или шуметь в небе… Не было ничего, что существовало бы, что могло бы иметь существование; была только лишь холодная вода, спокойное море, одинокое и тихое. Не существовало ничего… В темноте, в ночи была только лишь неподвижность, только молчание…

– А? – каркнул я, выныривая из оцепенения, в которое погрузил меня голос девочки. – Ты что-то спросила?

– Можно взять почитать?

К груди она прижимала «Пополь-Вух».

– Что? Да-да, конечно можно… Еще посмотреть хочешь?

– Хочу.

– Тогда поройся, а я пойду чайник поставлю.

В прихожей, прислонясь к косяку, стояла Татьяна Ларина.

– Здравствуйте, – произнесла она своим чарующим контральто. – Было открыто, и я вошла. Вы так хорошо сидели, я не хотела вам мешать.

– Ну что вы, нисколько… Вы нисколько… Я хотел сказать… Чайку вот…

Я окончательно и позорно запутался.

– Нюточка, должно быть, совсем вас утомила, – сказала Татьяна Ларина. – Я заберу ее.

– Нет-нет! – вскрикнул я и почувствовал, что немного прихожу в себя. – Лучше вы оставайтесь. У меня есть кофе, хороший, арабика, из Москвы привезли, а девочку напоим чаем…

Татьяна Ларина улыбнулась, и пол поехал у меня из-под ног.

– Вот что, сосед. Давайте лучше сделаем так: берите ваш кофе и приходите к нам. Лизавета пирог испекла, с брусникой.

– Спасибо, я, конечно…

– Ах да, простите, я не представилась. – Татьяна Ларина протянула руку, и я дрожащими пальцами взял ее. – Татьяна Чернова, можно просто Таня.

– Таня… – Но почему Чернова? Ах да, конечно…

О себе она почти не говорила, и все, что я знаю, было по крупицам собрано из разговоров с Лизаветой и немного с Нюточкой, из ее случайных реплик в ходе беседы на совсем другую тему.