Вот он отправляется в первое путешествие в Маньчжурию, и письма его, первоначально выражавшие сомнение в том, сможет ли он работать в научной экспедиции, становятся уверенными, а иногда даже восторженными. Он в восторге от Сибири: «Сказать по правде, если мне и придется оставить Сибирь, то сделаю это я не без сожаления — страна хорошая и народ хороший».

Но такая уж особенность у Петра Кропоткина — как только он вполне основательно, профессионально утвердится в каком-то деле, так сразу же увлекается чем-то другим, намечает себе новый путь в сторону от того, который вроде бы уже проложен. В письмах Александру (а переписка эта продолжалась, даже когда брат приехал в Сибирь — вместе они и тогда бывали редко) появляются мотивы гуманитарные. Кропоткин начинает раздумывать над вопросами нравственности, взаимоотношений между людьми, над социальными проблемами и над тем, возможно ли изменить мир, сделать его справедливее.

Уже принимая участие в составлении проекта реформ, он признается: «Ну, Саша, начинается применение на практике моих убеждений. Каково-то удастся? Вот и деятельность, и я с радостью принимаюсь за нее». А позже делится впечатлениями от знакомства с тяжелой действительностью, когда занимается «защитой прав крестьянина, слишком молчаливого, дающего себя бить и драть ни за что ни про что». В марте 1863 года, едва узнав о начавшемся восстании против турецкого владычества в Сербии, Петр пишет о своем желании принять участие в борьбе на стороне повстанцев, считая турецкое правление на Балканах деспотическим и несправедливым. Как образец справедливого управления он приводит Кукеля, который как раз тогда был снят со своей должности по доносу: «Он принес великую пользу основанием полусотни школ. Ну и само собой, его поспешили убрать. Зависть, доносы — вот оно, русское общество; всегда и везде будет то же; началась, брат, у нас на Руси доносомания давненько, и долгонько она продолжится…»

В 1866 году из Крестовской резиденции брату отправлено письмо, в котором Петр делится своими мыслями по поводу идей французского историка Эдуарда Кинэ, рецензию на книгу которого «Революция» он прочитал. Кинэ размышляет над тем, почему революции, как правило, не приносят народу свободу, и делает вывод, что все дело в нарушении принципов нравственности, поскольку революции допускают насилие над отдельной личностью. И вот что пишет молодой Кропоткин: «Вопрос очень важный, насколько революция может считать себя вправе прибегать к безнравственным мерам?.. Насколько полезно для самого дела принимать безнравственные меры? Неужели-таки решительно бесполезно, даже вредно? Опыт, кажется, говорит, что — да, безнравственные поступки деморализуют само общество». К этой теме его мысль будет возвращаться на протяжении всей жизни, мучительно решая вопрос о соотношении нравственности и справедливости, о том, возможно ли насильственное установление справедливости, не будет ли это означать ее (справедливости) уничтожение…

Конечно, он еще не предполагал, что скоро покинет Сибирь, хотя мысль о поступлении в университет его не оставляла. Но произошло событие, заставившее его уйти в отставку и ускорить возвращение в Петербург.

Уход из Сибири

Пять лет, проведенные мной в Сибири, были для меня настоящей школой изучения жизни и человеческого характера… В Сибири я утратил веру в государственную дисциплину: я был подготовлен к тому, чтобы сделаться анархистом.