|
Такие, как он, ни в чем преграды не видят. Когда его забраковали на призывной медкомиссии, я ему тогда сказал, пусть, мол, приезжает и поживет у меня немножко. И он успокоился, он ведь не был сумасшедшим, господин адвокат, этот парнишка был мудрее нас с вами. Что он от жизни получил? У него из рук вырвался тот журавль, который ему и в небе был дорог. Но он говорил, что не хочет сдаваться, что ему уже обещали, что можно будет еще раз попытаться. Так вот и получалось, что в конце‑то концов это он меня утешал, не я его. Это же надо, какой ужас вам на ум пришел, господин адвокат!
– Ему пообещали? Кто же? – спросил я. – Лейтенант‑военврач, что его осматривал, этот, как его, доктор Фантини. Филиппо только о нем и говорил, лейтенант для него был настоящий герой! И кто уж только не уговаривал Филиппо, что доктор, мол, это так просто сказал, чтобы не огорчать его, чтобы надежды последней не лишать. Но Филиппо уперся, он был уверен, что Фантини к нему по‑хорошему отнесся, что с его помощью у Филиппо еще одна попытка будет… А я ему говорил: не надейся, мол, понапрасну… Так и шло, пока однажды вечером, как я с огорода вернулся, я нашел его тут, сидит на земле, вон в том углу. Я даже напугался. А он… А он чуть меня увидел, бежит сразу ко мне, обнимает и говорит, что к нему приходил этот военврач, что он ушел только с полчаса назад. Не сойти, Филиппо сказал, мне с этого места, но лейтенант сказал, что уже занимался его делом, и пообещал ему, что если тот достанет медицинское свидетельство, то все уладится. Филиппо тогда был бледный, с красными глазами, как будто плакал, никак не мог утихомириться… но у него не было черных мыслей. Он заставил Элиаса сходить с ним к одному доктору, доке по этой части. Мы так подумали: вреда в том никакого нет, чего понапрасну тетушек тревожить‑то. И вот начался наш крестный путь по врачам… – Я все знаю, я разговаривал с профессором Пулигедду. – И значит, вам все известно и про те ужасы, что он раскопал, про те… что и подумать‑то дико… – Вы имеете в виду… домогательства? На Руджеро Танкиса это слово произвело впечатление разорвавшейся бомбы. – Элиас чуть этого докторишку не зашиб, потому что такое даже и говорить не след… – Могу себе представить. – А раз так, если можете себе представить, то представьте себе мальчишку с золотыми руками, о котором всю жизнь заботились… – У меня складывается впечатление, что вы неверно истолковали слова профессора Пулигедду… Иногда приходится использовать определенные термины, которые, возможно, кому‑то не понравятся… Он только выдвинул гипотезу… на основе медицинских наблюдений… Руджеро Танкис всем телом резко подался вперед. – Гипотезы, по‑вашему? – спросил он, со всей силы опрокинув стул на пол, после чего пошел в мою сторону. Я отступил, желая держаться от него подальше. Танкиса раздирали противоречивые чувства, это было видно по лицу. – Нельзя такое говорить! Гипотезы там всякие! Таким только скоты занимаются, не люди! А вы тоже хороши. Приходите ко мне, чтобы строить догадки, обзываете меня убийцей. Если бы речь шла о том подонке Солинасе, то, по мне, и ладно, но дело‑то касается… моего брата! – Он замолчал и задохнулся от глухих рыданий. – Мы с вами на одной стороне, – сказал я, подойдя к нему ближе. – Не надо так убиваться… Так мы ничего не решим… И в этот миг на площадке перед сторожкой залаял Муратцану. Этого было достаточно, чтобы Руджеро Танкис взял себя в руки. В два прыжка он очутился перед дверью, распахнул ее. – Кто там? – крикнул он в темноту. Потом обернулся ко мне. – А вот и кавалерия подоспела, – сказал он. |
