Какая-то часть Ганнона мечтала о том, чтобы отправиться на ферму: узнать, там ли Аврелия; убить Агесандра; показать всем, что он не раб. Но другая часть его сознания радовалась, что Замар, офицер нумидийской кавалерии, с которым он вместе патрулировал, считал это слишком рискованным. Разведчики Замара докладывали, что на севере стоят вражеские войска. Римляне применили новую тактику – они выслеживали отряды карфагенян, занимавшихся поисками продовольствия, и уничтожали их. Ганнону совсем не хотелось разделить жуткую судьбу таких отрядов.

Ганнибал приказал не рисковать; если враг рядом, осмотрительность становится составной частью доблести. Утром Ганнон, нумидиец и Мутт устроили совещание и приняли решение возвращаться к своей армии. На то имелись все причины. Их миссия увенчалась безоговорочным успехом. Им удалось избежать любых контактов с римскими войсками; их мулы были нагружены мешками с зерном и амфорами с вином и маслом; почти пять сотен овец и сотня голов другой живности паслись во временных загонах рядом с лагерем. Его солдаты убили множество римских фермеров, но совсем мало женщин и детей; насколько Ганнону было известно, изнасилования случались очень редко. А добиться подобных результатов совсем не просто.

Юноша нахмурился. Он должен был чувствовать себя счастливым, но не чувствовал. Он понимал, что разумнее всего оставить это место и уйти, не оглядываясь.

Но Ганнон знал, что если так поступит, то больше никогда не увидит Аврелию. И не узнает, что с Суни. Весь день эти мысли перекатывались в его голове, как камешек в высохшей тыкве. Он бросил еще один взгляд на север. Возможно, ее там нет; бóльшая часть ферм брошена. Не имеет значения, решил юноша. Если он не воспользуется шансом, то будет всю жизнь жалеть. Он возьмет лошадь у Замара и тогда сможет преодолеть десять миль достаточно быстро.

Из-за войны все дороги оставались пустыми. А когда станет темно, ночное небо будет достаточно ярким, чтобы осветить дорогу на Капую. Он легко найдет поворот на ферму Фабриция, да и само поместье. Если все пойдет хорошо, он вернется еще до рассвета, и никто, кроме нумидийца и Мутта, ничего не узнает. По губам Ганнона пробежала свирепая усмешка. Он не испытывал такого волнения с тех пор… нет, он даже и вспомнить ничего похожего не мог.

В тот день боги улыбались Ганнону, и он легко выбрался из лагеря. На дороге ему встретились лишь путешествовавший на муле жрец и его прислужник, который шагал в пыли за своим господином. Оба бросили на Ганнона подозрительные взгляды, но после сердечного приветствия жрец все же пробормотал в ответ нечто вежливое. Разговаривать они не стали. Ганнон обрадовался, что надел скромную одежду и взял едва ли не самую грязную лошадь Замара. Очевидно, жрец не признал в нем воина Карфагена. Конечно, он скакал по дороге, когда остальные сидели дома, но что вражеский солдат будет делать здесь в одиночку?

Солнце еще не зашло, когда Ганнон свернул на дорогу, ведущую к ферме Фабриция, до которой оставалось полмили. Конечно, он бы с радостью въехал в поместье на лошади, но зачем совершать глупости? Если Агесандр здесь – а у него нет оснований думать иначе, – то в качестве приветствия в него метнут копье. Лучше преодолеть последнюю часть пути пешком. Заросли крушины и можжевельника, служившие границей между двумя владениями, были самым подходящим местом, чтобы спрятать и стреножить лошадь. Затем, держа руку на рукояти меча, Ганнон осторожно зашагал через поля к ферме и вскоре оказался на дороге, ведущей к вилле.

Юноша ощутил странность ситуации, когда увидел цепочку строений возле кипарисовой рощи. Сердце застучало быстрее у него в груди, но он заставил себя двигаться очень осторожно, как улитка. Если ферма не брошена, то Агесандр выставил охрану. Или собак… Ганнон слишком поздно вспомнил о громадных охотничьих псах, величиной с кабана и с таким же норовом. Ночью их обычно спускали с поводков. По спине Ганнона потекла струйка пота.