Сражение сразу стало ожесточенным. Некоторые центурионы, находившиеся во главе колонны, проявили настоящую инициативу. Засада означала, что до них доберутся слишком мало солдат, чтобы создать классический тройной боевой строй. Поэтому римские офицеры атаковали сразу три ближайшие к ним фаланги. Ганнон и его копейщики, затаив дыхание, наблюдали, как наступают легионеры и разведчики, сохраняя порядок в шеренгах.

Как и в первый раз, разведчики метали легкие копья, потом отступали через проходы, которые образовывали для них легионеры. Два залпа дротиками с близкого расстояния, затем атака вверх по склону с целью пробить мощные ряды щитов ливийцев. Они довольно легко отбили первую атаку, но следующая началась почти сразу же, как только подошли новые манипулы. Фаланга Ганнона вступила в сражение и выдержала три последовательных натиска врага.

Всякий раз они отбрасывали легионеров назад, и римляне несли тяжелые потери. После третьей атаки центурионы решили дать своим людям немного отдохнуть. К тому же прибывали все новые и новые манипулы, в том числе триарии. Ганнон был рад передышке. Те его солдаты, что сломали копья или повредили щиты, получили возможность их заменить, подобрав оружие убитых или позаимствовав у тех, кто оставался в задних рядах. Раненых отвели назад и оказали им посильную помощь. Для некоторых она представляла собой кувшин вина и добрые слова. Другие, положение которых было более серьезным, теряли сознание и больше не мучились от боли. Ну, а с теми немногими, кто продолжал кричать, разбирались они с Муттом.

Ганнону уже доводилось это делать во время сражения у Требии. Молитва богам, несколько ободряющих слов на ухо – и короткий удар меча. Юноша посмотрел на свою правую руку, покрытую запекшейся кровью. Она слегка дрожала. Прекрати. Добивать раненых – неблагодарное занятие, но это необходимо. Нет ничего хуже для воинского духа, чем грязные, окровавленные солдаты, которые кричат от боли и зовут матерей.

Покончив с этим тяжелым делом, Ганнон вернулся на свое место в передней шеренге. Какой-то солдат протянул ему мех с вином, и юноша принял его с благодарным кивком. Несмотря на жажду, он ограничился всего несколькими глотками, а потом внимательно оглядел берег озера и свободный участок земли, который больше не скрывал туман. Стоя на холме, он видел, как складывается сражение, и его охватило возбуждение. Римлянам нигде не удалось сформировать боевой строй. Самая далекая часть битвы, где галлы ударили из засады, была окутана клубами пыли, но оттуда все еще доносился отчаянный зов карниксов. Ганнон не сомневался, что галлы дерутся отчаянно. Их воспоминания о поражении от римских легионов еще не померкли, и им не терпелось взять реванш. В сражении при Теламоне, восемь лет назад, семьдесят тысяч их соплеменников погибли в схватке с куда меньшим числом римлян. Из разговоров с галлами Ганнон понял, что месть римлянам занимает их больше всего на свете. Теперь они намеревались окрасить воды озера римской кровью.

Чуть ближе Ганнон видел нумидийскую кавалерию, которая описывала изящные дуги и разила дезорганизованную римскую пехоту. Он завороженно наблюдал, как отряд в пятьдесят всадников мчится к группе римлян, снова и снова слышал пронзительные вопли, перекрывающие звон оружия. Даже с такого расстояния мастерство нумидийской кавалерии поражало. Ганнон и представить себе не мог, как можно атаковать врага, сидя на голой спине лошади без уздечки и поводьев. Точно стая мошек, отряд нумидийцев стремительно приближался к врагу. Но они выводили из себя римлян не укусами, а градом метко брошенных копий.

Ганнон усмехнулся, когда увидел, как несколько крошечных фигурок – разъяренных легионеров – смешали ряды и попытались войти в контакт с противником. Их моментально окружили всадники. Над местом схватки поднялась пыль, скрывшая происходящее от глаз Ганнона, а еще через несколько мгновений всадники ускакали прочь, оставив распростертые на земле тела легионеров.