– Кто? – тут же спросил он себя.

Он знал лишь двух людей в мире, способных в короткое время воспроизвести результаты давних исследований – он и академик Богуславский. И тут ему сделалось не по себе. Петраков сообразил:

«Да, именно двое, а не кто-то один из двоих»

Сам он являлся хорошим исполнителем, мог продуктивно развивать чужие идеи. А Богуславский со своей несобранностью, со склонностью к философствованию и морализаторству мог лишь генерировать идеи, и был абсолютно не приспособлен к администрированию.

«Даже лаборанток не мог запретить мне менять!» – мстительно подумал Аркадий Карпович и усмехнулся, вынув из чемодана последнюю пачку исписанных мелким почерком дневников.

Бумага местами пожелтела, края страниц выкрошились. Теперь Петракову было немного смешно смотреть на записи, сделанные от руки.

В последние годы он почти не пользовался ручкой, записи вел на компьютере в университете, и когда приходилось подписывать документы долго хлопал себя по карманам, а потом, извиняясь, просил у человека, принесшего документы на подпись:

– Ручки у вас не найдется?

Сколько раз он обещал себе, что купит дешевую шариковую ручку именно для подписей и всегда будет носить ее с собой, потому что чернила в его вечном пере быстрее высыхали, чем кончались. А каждый раз промывать ручку теплой водой не хватало терпения. Да и жена потом ругалась.

– Бо-гу-слав-ский, – по слогам проговорил Петраков.

"Наверняка они наведаются и к нему. Но это бесполезно, человек, так рьяно ударившийся в религию на закате жизни, уже не свернет с выбранного пути. У него в голове не таблицы и не константы, а псалмы и стихи из святого писания.

Предупредить его, что ли?"

Но он даже не мог себе представить как наберет сейчас телефонный номер, что скажет Богуславскому, ведь они не общались столько лет.

«Предупредить, чтобы не соглашался? Но сам-то я уже согласился. Попытаться уговорить сотрудничать? Но Богуславский упрям. Эх, небось, у него тоже сохранились записи. Он-то имел больше возможностей работать с материалами, ему даже позволяли кое-что брать домой… Лишь бы он не надумал сжечь записи в печке! Хотя какая к черту печка в московской квартире?»

Петраков ощущал себя так, словно собрался в отпуск. Сидел на полу возле вороха одежды, перебирал, что может ему понадобиться в Прибайкалье. Отбор производил тщательно. Первыми в чемодан попали такие необходимые вещи, как катушка ниток с иголками, ножнички, электробритва, авторучка, которой давно не пользовался, завернутая в пару полиэтиленовых пакетов бутылочка с чернилами, закрученные в бумагу и перевязанные липкой лентой дневники с рабочими записями, аптечка с набором таблеток на все случаи жизни. Все это аккуратно перекладывалось свитерами, рубашками.

К позднему вечеру Петраков не мог бы вспомнить ни одной вещи, которую он забыл. Чемодан наполнился точно до краев, крышка закрылась.

Аркадий Карпович стянул ремни и попытался поднять его на антресоль, но сил не хватало. Тогда он поставил чемодан под письменный стол – так, чтобы его не было видно из двери, и радостный, спокойный вышел в гостиную, не забыв запереть за собой дверь на ключ.

Дочь, сидевшая в кресле, занервничала, не зная куда деть газету, в которой она просматривала объявления о продаже и купле квартир.

Она занималась этим чуть ли не каждый вечер в тайне от отца. Сперва просматривала колонки, в которых значились квартиры, расположенные в центре, в домах сталинской застройки, трехкомнатные. Цифры поражали ее. Их квартира наверняка стоила не меньше. Продав ее, можно было бы купить две приличные квартиры такой же площади в уже обжитых районах возле станций метро. Какая, в сущности, разница что у тебя видно из окна – Кремлевские звезды или полоска леса на горизонте, если подземка может доставить тебя к центру города минут за двадцать-двадцать пять? Всего лишь минут по пятнадцать терять каждый день, но зато чувствовать себя независимо.