Теперь Франческо смотрел на Данте с растущим скептицизмом. В конце концов, этот гордый юноша, несмотря на семейные злоключения, не перестал быть сыном флорентийской знати, которая смотрела с презрением на отверженных. Бедняки, когда безнадежность бросала их в мир преступности, грабили и убивали в основном других бедняков, потому что те, кто отваживался сделать это с богатыми, подвергались строгому наказанию. Отсечение рук, удары плетью, палками и повешение настигали их быстро. Уставы городов и общин выступали против всякого рода объединений работников, которые старались улучшить свои условия жизни. Иногда эти запреты подкреплялись очень странными аргументами: например, устав цеха шелкоткачей утверждал, что апостол Павел запретил всем христианам собираться в какие-либо союзы, кроме церкви, потому что они противоречат религиозному духу. Данте был искренне убежден в опасности такой ситуации и с горечью видел, что немногие готовы услышать его предупреждения.

Вонь стала почти невыносимой, когда они вошли на пересечение улицы Пелакани с улицей Кончиатори, где находилась большая часть дубилен Флоренции. Кожевники были выселены из городского центра на окраину, но последнее расширение городской стены поглотило зону, которая по праву считалась самой нездоровой и презренной в городе. Десятки работников кожевен разных возрастов ― многие из них раньше были крестьянами ― занимались этим тягостным делом. Мастерские были в большинстве своем всего лишь нездоровыми подвалами, где стояли большие бочки, в которые были погружены кожи на время дубления ― медленного и сложного процесса, который иногда длился больше пятнадцати месяцев. Кроме того, в этой работе приходилось использовать довольно опасные для здоровья материалы, ядовитые средства, а также много воды для размачивания, удаления шерсти, очищения или осветления кож. Вода портилась, а потом выливалась без сложностей и маскировки на ту же самую улицу, по которой свободно стекала, создавая отвратительные, дурно пахнущие промоины, которые было трудно обойти путешественнику.

Некоторые оборванные работники, босые и прикрытые грубой накидкой, не пытались избежать их, они были готовы ходить голыми ногами по этой струящейся заразе. В таких мастерских также хранились без всякого порядка разные отбросы: кровь, жир, останки животных, с которых сняли кожу, ― они были разбросаны по разным углам. Их оставляли уличным собакам, котам и крысам, большим, словно кролики. Закон требовал вывозить эти отбросы за городские стены, но мало кто это делал. На улице были растянуты кожи ― сырые полотна, сделанные из разных животных, которые вывесили сушиться на робком утреннем солнце.

Теперь они действительно привлекали внимание. Ни один из этих нищих отверженных не спускал с них глаз, хотя, может быть, это длилось всего несколько минут, они смотрели на двух странных типов, путешествующих по аду, который святая справедливость не заметила из-за того, что попросту обошла. Слышались комментарии и смешки, но ни один из этих людей не бросил работу, чтобы подойти к ним, поинтересоваться хотя бы их целями и намерениями. Это была их жизненная философия: жить и дать другим жить или умереть, не вмешиваясь. Так существовали вдали от политического центра государства, так любящего регулировать и контролировать жизнь своих граждан. Эти люди, такие необходимые для экономического процветания самого развитого города Тосканы, казались Данте такими чуждыми Флоренции, как наемники, которых город нанимал для охраны внешних границ; жалование они тоже получали от богатых горожан, но стояли на краю жизни.