― Она есть, конечно, ― убежденно ответил Данте. ― Несомненно, что Бог и есть единственная правда. И это имел в виду Иоанн, и это неоспоримо. Конец один, но пути разные.

Франческо молчал в смущении. Данте спокойно улыбнулся.

― Разве не верно, что разные пути ведут в один город? ― спросил он.

― Не понимаю, в чем тут смысл, ― ответил Кафферелли.

― Послушай, Франческо, ― продолжал поэт, не теряя спокойствия, ― я тоже думал, что существует одна-единственная правда ― моя правда. За то, что я ее отстаивал, меня изгнали с родины, мне пришлось объединиться с другими, которые мечтали о том же, что и я, ― о возвращении; однако в то же время они отстаивали другую правду, иногда совсем отличную от моей. Так что я оказался в середине сумасшедшей и нечестивой компании. А что происходило в это время во Флоренции? ― спросил он. ― Те, кого я считал заблуждавшимися, поддержали правительство. Теперь, когда я вернулся, то увидел, что моя Флоренция не заметила, как превратилась в прогнивший Вавилон, город в плену разложения, развращенный и брошенный в катастрофу; не исключая, конечно, жуткие события, о которых мы все знаем. Нет, это не все, Франческо. При этом, вернувшись, я встретился с городом еще более великим, более красивым, чем тот, который я когда-то покинул. Разве не этого мы все желаем в душе? Видишь, разные пути для достижения одного. И все же я не думаю, что ошибался. И знаешь, я, Данте Алигьери, упрямый поэт.

Он закончил свое излияние с грустной улыбкой. Франческо вмешался в эту речь, чтобы сменить тему, что показывало, с каким вниманием он относился к словам Данте в редкие моменты их разговоров.

― Мой отец, несомненно, знал вас, ― сказал он. ― И он уважал вас. Я думал, что ваше присутствие в этих рядах определило его решение, когда он больше не стал защищаться. Возможно, поэтому я научился презирать вас ― чтобы не уважать вас так, как он. Я считал вас одной из причин его упрямства, которое привело к краху и нищете и его самого, и всю семью.

Он говорил без ненависти или упрека. Он немного откинулся назад, поэтому его лицо погрузилось в темноту. И Данте подумал, что Франческо не хочет, чтобы его чувства стали очевидными.

― Он говорил о великих людях и о причинах того, почему справедливость повернулась к нам спиной, ― продолжал молодой человек. ― В завершение своего бреда он приводил в пример Спасителя.

― И ты не думаешь, что он был прав? ― спросил Данте.

― Возможно, да… ― засомневался Франческо. ― Но в тот момент, конечно, не думал. Не было людей и причин, которые смягчали бы такую боль и которые могли бы оправдать такие потери. Состояние, семью, друзей… Все.

Тяжелое молчание снова повисло в комнате. Снаружи начался дождь, капли барабанили по навесу над их головами.

Глава 38

Данте перегнулся через стол и посмотрел прямо в глаза своего спутника.

― Как ее звали? ― спросил он и улыбнулся.

Франческо от удивления даже подскочил на месте. Он с любопытством посмотрел на Данте.

― Что вы хотите сказать?

― Ее, ― повторил Данте. ― Как ее звали?

― Почему вы решили?..

― Молодой человек твоего возраста и положения не станет проклинать события так, как это делаешь ты, если, конечно, в то время не было чего-то гораздо более важного, так что казалось немыслимым покинуть эти места, и не имело значения, в какую землю вы попадете в изгнании, ― пояснил Данте. ― Поэтому я думаю, что существовала женщина, в которую ты был влюблен.

Франческо отшатнулся от поэта. Данте понимал, что нащупал верный путь, и предположил, что его собеседник хочет скрыть краску стыда или отражение чувств на лице.

― Лизетта, ― пробормотал Франческо. ― Лизетта де Мариньоли. Она была на несколько лет младше меня. Нашего круга и происхождения. Ничто не могло нам помешать, у меня не было мыслей ни о ком другом.