— Да что это с ней? Она просто рехнулась!

— Нет, Филипп, — покачала головой Мадлен. — Ты только что причинил своим детям неимоверную боль!

— Невероятно! Какой эгоизм! Я лезу из кожи вон, чтобы обеспечить им достойное будущее, а они ни во что меня не ставят!

— Жизнь — не одно только комфортное существование. В дни ужасного горя они обрели то, что не имеет цены, — дом, семью…

— Да, но в этой семье кое-кого не хватало — Кароль!

— Ее не хватало тебе, Филипп, — но не им!

— Отчего же? Кароль их любит, можно сказать, что она их воспитала…

— К превеликому несчастью, Кароль занималась не только воспитанием!

— Что ты хочешь этим сказать?

— Твои дети знают все.

Филипп смотрел на сестру с недоверием, постепенно перераставшим в ярость.

— Все? Я не понимаю!

— Напротив, Филипп. Очень хорошо понимаешь! Детям все известно, и у них, в отличие от тебя, нет причин прощать Кароль…

Филипп сжал зубы. Гнев овладел им так стремительно, что он с трудом сдерживал дрожь.

— Вот и прекрасно! — проорал он. — Пусть убираются ко всем чертям! Скатертью дорога! И побыстрее! Никто не смеет судить меня в собственном доме!

Он вышел из квартиры, хлопнув дверью, оставив потрясенную Мадлен в одиночестве.

Он долго шел по улице безо всякой цели, пытаясь приглушить бешеное биение сердца, успокоить беспорядочно метавшиеся в голове мысли. И в конце концов решил отправиться в контору. На улице Франциска I он зашел в цветочный магазин и заказал двадцать пять красных роз для мадам Эглетьер, поручив доставить их в гостиницу «Vier Yahreszeiten» в Мюнхене.

XXV

— Ты неважно себя чувствуешь? — спросил Филипп, садясь возле кровати.

— Я просто немного устала! — ответила Кароль. — Думаю, что сегодня не буду ужинать. Аньес подаст мне чай. Но ты…

— Я тоже выпью чаю, — перебил жену Филипп. — Значит, в театр мы не пойдем?

Она послала ему один из своих знаменитых отточено ласковых взглядов, вздохнула:

— Трудно со мной, да?

Уходя с работы, Филипп взял с собой билеты и вернулся домой раньше обычного, чтобы переодеться. И все-таки отказ Кароль вызвал у него чувство неожиданного облегчения.

— Нет-нет, — пробурчал он. — Все хорошо. Я тоже не слишком расположен идти.

Вошедшая Аньес поставила на колени Кароль поднос с чаем.

— Поставьте чашку и для меня, — приказал Филипп.

— Месье не будет ужинать?

— Нет, Аньес.

— Стоило стараться, готовить для вас! — проворчала Аньес.

Она молча вышла, пылая праведным гневом и осуждением. Аньес дулась с момента возвращения в дом Кароль. Через несколько минут она вернулась со второй чашкой. Когда за ней закрылась дверь, Кароль прошептала:

— Несчастная становится невыносимой! В ближайшие дни я ее рассчитаю.

Филипп почувствовал смутную досаду, но не возразил жене. Кароль взяла дом в свои руки, и это было совершенно естественно. Он смотрел, как жена пьет чай, намазывает сухарик маслом… Насколько отточены и изящны ее движения! Белая ночная кофточка с розовыми лентами, прозрачная ночная рубашка, губы, едва тронутые помадой… Этот образ в точности соответствовал тому воображаемому, созданному им в фантазиях, когда он страстно желал воссоединиться с женой, но теперь, когда Кароль вернулась, он чувствовал в ее присутствии разве что легкое волнение.