— Молюсь, чтобы это была моя лошадь, — вставил кто-то, — но мои молитвы имеют ужасную привычку теряться где-то по пути к финишному столбу.

— Вам следует лучше молиться, — ответил граф.

— Ну, я пошел спать, — сказал один из более старших гостей. — День был долгий и очень приятный. Нет нужды говорить, Пойнтон, что вы, как всегда, проявили себя прекрасным хозяином.

Граф улыбнулся, и Эдди заметил, что он не сел после того, как попрощался с гостями, явно надеясь на то, что те, кто оставался у него в доме, последуют его примеру и отправятся спать.

Конечно, его безмолвный намек был понят всеми без исключения.

Десятью минутами позже граф вошел в свою спальню, где его ждал Йетс.

— Все готово? — спросил Пойнтон.

— Экипаж у боковой двери, милорд, где никто не мог заметить его.

— Отлично! А правит им Харт?

— Да, милорд.

Граф снял свой великолепный вечерний костюм и белый шейный платок, замысловато завязанный по последней моде.

Взамен Йетс протянул ему черный шелковый шарф, который граф обмотал вокруг шеи. Поверх белой рубашки и темного костюма камердинер накинул ему на плечи легкий плащ. Теперь граф был весь в черном.

— У вас есть фонарь? — спросил он.

— Да, милорд, тот маленький, который служил нам раньше.

— Хорошо!

Йетс открыл дверь спальни и проверил, нет ли кого на лестнице. Затем отступил в сторону, пропуская графа.

Молча они спустились к выходной двери, которой редко пользовались.

Она находилась с той стороны дома, куда не выходили окна спален.

Экипаж ждал их с закрытыми дверцами, на которых не было герба графа. Вообще этот экипаж вряд ли мог привлечь чье-либо внимание.

Он был таким старым, что граф не мог припомнить, когда в последний раз видел, чтобы им пользовались.

В экипаж была впряжена пара лошадей, и на кучере не было ни шляпы с кокардой, ни ливреи. Он казался таким же неприметным, как и его повозка.

Граф устроился внутри, Йетс — рядом с кучером, и они тронулись.

Очень скоро экипаж остановился, высадив графа и Йетса.

Ночь была теплая и звездная, луна медленно плыла по небу. Но было не настолько светло, чтобы смутить того, кто не желал быть увиденным.

Экипаж остановился в тени деревьев, рядом с железным забором, который огораживал паддок.

В конце его виднелись крыша и трубы особняка сэра Уолтера Мелфорда.

Не говоря ни слова, граф перелез через забор и двинулся по паддоку, держась в тени деревьев. Йетс следовал за ним.

Они быстро пересекли открытое пространство и замерли на секунду, проверяя, не увидел ли их кто. Затем продолжили свой путь.

К паддоку примыкала задняя стена конюшен. Граф шел вдоль нее, пока не достиг задней двери.

Здесь он остановился и подождал, пока Йетс с осторожностью зажег маленькую свечу в своем фонаре.

С трех сторон стенки этого фонаря не пропускали света, поэтому его можно было направлять так, чтобы освещать только то, что требовалось в данный момент.

Когда фонарь был зажжен, Йетс посветил им на дверь конюшни.

Граф медленно и осторожно, без единого звука приподнял щеколду и обнаружил, что дверь не заперта.

Он открыл ее. Перед ним был узкий проход, который вел туда, где был денник, на котором еще днем он заметил надпись «Звездный».

Железную решетку по-прежнему прикрывала лошадиная попона.

Шагая совершенно бесшумно, граф двинулся вдоль узкого прохода к этому деннику.

Было очень тихо. Лишь изредка раздавался слабый шорох из тех денников, из которых еще не забрали лошадей их новые владельцы.

Никого из конюхов не было видно.

Как надеялся граф, они, вероятно, крепко спали после выпитого эля, которым отпраздновали успех аукциона и полученные от покупателей чаевые.