Но это не территория, вдруг подумал я. Это Родина. Это моя Родина. Я ничего не понимаю, я тупой, я пепсикольное поколение. Это всё правда. Но я знаю — моя Родина. Вот она. Под моими ногами — тёплая ночная земля. Над моей головой — звёздное небо. Вокруг меня — моя страна и мои друзья. Это — тоже правда. Моя правда.

Я ничего этого не отдам. Ни за какие деньги. И нечего гадать, что там было бы, если бы. Есть так — как есть. И лучше так, чем…

У меня опять не стало слов. Но я твёрдо знал: лучше так.

* * *

Первым, кого мы увидели на нашей взлётке, был Жорка Тезиев. Он сидел на бочке, как символ казачества (донского, правда, кажется; пацаны говорили, что у донцов на гербе казак верхом на бочке), болтал ногами и, глядя в небо, начинавшее чуть-чуть светлеть на востоке, бухтел гимн терцев:

— Не из тучушки ветерочки дуют,

Ой, не дубравушка во поле шумит.

То не серые гусюшки гогочут,

Ой, по-над бережком они сидючи.

Не сизые орлы во поле клекочут,

Ой по поднебесью они летучи,-

То гребенские казаченьки,

Ой перед Грозным царем гуторят:

Ой ты, батюшка, ты, наш царь Иван

Васильевич,

Ой, православный ты наш Государь,

Как бывалоча ты нас, царь-надежа,

Ой, многа дарил нас, много жаловал…

Честно говоря, несмотря на осетинское происхождение, особыми талантами певца Жорка не обладал. Тем не менее, мы не стали перебивать и остановились, слушая, как он напевает неутомимо:

— А теперича ты, наш царь-надежа,

Ой, скажи да скажи нам казакам,

Чем пожалуешь нас, чем порадуешь

Ой, чем подаришь нас, чем пожалуешь?

Подарю я вас, гребенски казаченьки,

Ой, рекой Тереком, рекой быстрою,

Ой, всё Горынычем со притоками,

От самого гребня до синя моря,

Ой, до синя моря, до Хвалынского… — он

вздохнул и пробормотал: — Бля, где же они… — и стукнул пяткой по бочке.

Как раз в этот момент две ширококрылые тени бесшумно прошли над полосой и, одна за другой упав в её конце, растворились в темноте. Послышались шорох и посвистыванье, навстречу которому мы все побежали.

Вынырнувший из темноты "Атаманец" чуть не сбил меня крылом — я еле успел пригнуться, схватил аппарат за растяжку. Честное слово, я и представить себе не мог, что вот так буду за кого-то волноваться — я буквально глазами впивался: все прилетели, всё цело?

— Не спите? — Колька тяжело сполз с сиденья, расстегнул шлем. Руки у него подрагивали. — Я что говорил? У нас что, парад победы — встречать?

Игорь уже облаивал своих младших — те против обыкновения отмалчивались. Володька с Жоркой обнимались. Колька, положив шлем на сиденье, спросил Сашку — тот подходил, неловко покачиваясь:

— Ты чего мне там орал?

— Испугался, когда ты пикировать начал, — угрюмо ответил тот. — Дениска, — он дёрнул за плечо младшего Коломищева, — ты глянь там… у меня из правого блока ни одна ракета не вышла. И пить дайте.

Жорка оказался предусмотрительней нас — оторвавшись от брата, притащил волоком пятидесятилитровый пластиковый бачок с водой, к которому все четверо тут же присосались.