— Как тебя зовут?

— Като. Минакуро Като.

Примерно минуту она пристально на меня смотрела, после чего сказала:

— Не помню. Ты врёшь?

Она ещё спрашивает.

— Нет, не вру. Я очень хотел тебя найти, когда ты исчезла. А потом понял, что опоздал. Что ты уже… Изменилась. И что всего скорее не помнишь прошлого. Поэтому я не удивлён. Я рад, что ты жива. Надеюсь, у тебя сейчас всё хорошо. Более или менее. Потому что раньше у нас всё было плохо.

По мере моих слов Грета всё ниже опускала глаза. А в конце и вовсе забралась на свободную кровать с ногами, прижав колени к себе. Сама она не была тяжёлой, но доспехи явно что-то весили, кровать опасно затрещала, но выдержала.

— Я помню что-то, — признала вампирша. — Слишком мимолётно, коротко, отрывочно. Не могу вспомнить тебя…

Она заглянула мне прямо в глаза.

— Но знаю тебя.

Я кивнул:

— Мы много времени провели вместе. Я читал тебе книги. Иногда ты задавала много вопросов. А иногда молчала. Мы готовили вместе. Воспитывали мелких. Искали подходящее место для нашей компании. Я носил тебе вещи на стирку. Ты любила мандарины, апельсины и мирисы. Не любила острое. Всегда запивала водой пирожки. И всегда выговаривала мне, потому что я их воровал, когда не хватало денег купить. Ты не стеснялась, когда я помогал тебе мыться. Говорила, что я брат. Но всегда протестовала, когда я шёл мыть других девочек. Они смеялись, что ты ревновала. А ещё ты за всех нас боялась. За себя не боялась, только за нас. Ты защищала Витора, когда его хотела наказать бакалейщица. Встала, расставляла руки в разные стороны и решительно смотрела на тётку. Та терялась и, ругаясь, прогоняла нас.

Я продолжал говорить и смотрел, как по щекам Греты текут слёзы. Лицо оставалось спокойным и сосредоточенным, только глаза слегка дрожали, будто она упорно пыталась решить в уме какую-то задачку, или что-то вспомнить. Она не замечала слёз. А когда заметила, очень удивилась. Вытерла пальцем щеку, собрав несколько капель, и подняла перед глазами. Достала второй рукой платок и вытерла сначала руку, а затем лицо.

— Ты не врёшь, — признала она, когда я закончил. — Это было.

Я грустно улыбнулся, вновь выглянув на улицу. Патрульные продолжали меня искать, но к этому дому не подходили.

— Почему мы расстались?

Вопрос вызвал у меня тяжёлый вздох, который я не смог сдержать.

— Тебя забрали. Тебя и всех остальных. И это изменило мою жизнь. Изменило меня.

— Меня тоже изменило, — произнесла Грета.

Но говорила она так, будто сама не замечала озвученных мыслей.

— Я был готов сжечь весь город ради тебя, — признался я, грустно улыбнувшись. — А теперь понимаю, что это ребячество.

— Нельзя! — твёрдо, с очень серьёзным лицом, отрезала Грета. — Нельзя сжигать! Пообещай, что не будешь!

Это требование дать обещание было таким забавным, таким наивным. Я не смог отказать:

— Обещаю, что не буду сжигать город. Теперь это мой дом. У меня снова есть друзья. Я не дам их в обиду.

Мой ответ её успокоил. Грета обняла колени. Так странно это смотрелось. Девочка в латах. Очень лёгких латах, тонких, но так искусно выполненных. Не было похоже, что они как-то стесняют её движение. Артефакт? Хароны серьёзно в неё вложились в таком случае.

Я снова глянул на улицу.

— Похоже, мне придётся дожидаться утра. Очень уж упорно меня ищут.

Грета промолчала.

Я устроился поудобнее на кровати, отвернувшись к окну. Грета вызывала у меня в груди протяжную тоску и щемящую грусть.