Любопытно, кстати, совпадение имен. Ведь «Эйа» – это краткая форма от «Эйольта». Правда, меня так почти никогда не звали. Отчим всегда называл полным именем, и, надо сказать, именно это я предпочитаю. Мама в детстве звала «Йоль», но потом тоже перешла на полное, когда я объяснила, что оно мне больше нравится. В школе чаще всего звали по фамилии (причем обычно второй, Штрайе, а не полной), ну или, если говорить о сверстниках, разными дурацкими кличками, пока я не отбила у них охоту к последнему.

Ну вот, опять я углубилась в воспоминания, а о том дне так и не досказала. Когда я пошла к статуе, на миг мне показалось, что я вижу в высокой траве у ее ног желтые цветы, но это был все тот же странный металл. Все пространство между корнями бывшего дерева было выложено самородками разных форм и размеров, самые крупные величиной почти с мой кулак, правда, гораздо больше было мелких. Я присела на корточки, взяла несколько гладких металлических кусочков, пересыпала их из руки в руку, любуясь, как они вспыхивают на солнце. Они оказались неожиданно тяжелыми – наверное, вдвое тяжелее меди и стали, намного тяжелее даже серебра и свинца. Туземцы, естественно, не возражали против моих манипуляций – ведь все это принадлежало Эййэ, то есть мне. Будь это серебро, я стала бы обладательницей более чем внушительного состояния – при условии, конечно, что сумела бы вывезти его с острова, – но это был какой‑то неизвестный металл, красивый, но бесполезный. Заинтересоваться им могли разве что химики, а они, во всяком случае, с тех пор, как официально признана невозможность превращать неблагородные металлы в серебро, народ небогатый. Впрочем, подумала я, хотя желтый металл и не сверкает так ярко, как начищенное серебро, может быть, все же удастся заинтересовать им какого‑нибудь ювелира, не боящегося смелых решений. Все‑таки этот металл лежал в земле и не окислился, а это что‑нибудь да значит… Я наполнила самородками карманы штанов; на земле, естественно, осталось гораздо больше, так что было даже незаметно, что я что‑то взяла.

Пока я занималась этими прозаическими прикидками, туземцы благоговейно молчали. Я решила, что надо сделать какой‑нибудь символический жест, и встала рядом со статуей, приняв ту же позу, что и она. Это оказалось то, что надо.

– Эййэ, – прошелестели туземцы и опустились на колени.

Я поспешно сделала им знак подняться. Сколько я в детстве ни играла в королеву, а зрелище аньйо, стоящих передо мной на коленях, меня смутило, тем более что среди них была старая женщина. Еще раз обойдя вокруг статуи и потрогав теплую гладкую древесину, я жестами приказала возвращаться.

Так началась моя жизнь в качестве богини племени нгарэйху.

Задачей номер один, конечно, было выучить язык. К счастью, это оказалось несложно, ибо он гораздо проще ранайского и илсудрумского, не говоря уже о старокйарохском или тем более гантруском. К примеру, у глаголов нет ни времен, ни лиц, ни чисел, а у существительных – падежей. Родов, правда, целых четыре – для мужчин, женщин, животных и неодушевленных предметов. При этом туземцы одушевляют и, соответственно, относят к мужскому или женскому роду многие неживые вещи – например, стихии, такие, как земля или вода, солнце и луны.

На острове много дичи и плодоносящих растений, поэтому у нгарэйху обычно нет проблем с добычей пропитания и много свободного времени. Так что желающих пообщаться с живой богиней всегда было более чем достаточно, и уже к концу третьей декады своего пребывания на острове я не только довольно сносно изъяснялась на их наречии (а кое‑кто из молодых воинов, в свою очередь, выучился складывать простые фразы по‑ранайски), но и узнала немало подробностей об их мире, в том числе и легенду об Эййэ. Мне, кстати, пришло в голову, что за мифической аллегорией может скрываться реальная история прошлого визита крылатых пришельцев на нашу планету.