Была, конечно, опасность, что меня предпочтут поскорей столкнуть с обрыва, чтобы потом уже без помех разбираться с новой проблемой, но теперь я изготовилась бороться за жизнь всеми шестью конечностями. Да, именно шестью – пару из них, и притом самую длинную, мои враги постоянно недооценивали. Одни лишь Гарвумы в свое время догадались связать мне не только руки, но и крылья – очевидно, потому, что хозяевам зверинца приходилось иметь дело и с другими крылатыми узниками, пусть и не разумнмми. Все же прочие мыслили стереотипно, исходя из анатомии обычного аньйо. Действительно, когда крылья сложены, они выглядят не особенно грозно…

Первый корабль находился уже в каких‑нибудь полутораста локтях, и там уже поняли, что их заметили. Что‑то коротко свистнуло, и жрец, хрипя и захлебываясь собственной кровью, повалился наземь с арбалетной стрелой в горле. Отличный выстрел! Корабельщики безошибочно угадали в нем важную шишку. Я не знала, есть ли на борту огнестрельное оружие, но, если оно и было, его, должно быть, не торопились пускать в ход, чтобы не предупредить раньше времени Доргот.

У стражников, однако, интересы были прямо противоположными. Храмовые были вооружены лишь мечами, но у городских имелись пистолеты. Нестройно захлопали выстрелы. Меня удивило это сопротивление – уж, наверное, на кораблях приплыло не меньше сотни воинов, дорготцам следовало бежать… С другой стороны, дали бы им убежать? В обычных условиях – конечно, но теперь, когда они собирались поднять в городе тревогу, их бы скорее перестреляли в спину! Первый корабль уже подходил к берегу, и я видела изготовившийся к высадке десант.

Стражники все еще держали меня, но хватка их непроизвольно ослабла, ибо все внимание было переключено на вражеский корабль. У меня был выбор – или принять сторону дорготцев, обрекших меня на смерть, и предложить им помощь, которая была для них теперь совсем не лишней, в обмен на помилование, или встать на сторону их врагов, от которых вообще неизвестно, чего ожидать. Я не колебалась ни мгновения. Рывком я расправила крылья и со всей силы хлестнула ими стоявших сзади стражников, одновременно рванувшись вперед. Мне удалось высвободить из захвата обе руки. Я подхватила свой камень и в развороте ударила им ближайшего стражника по голове.

Он был в шлеме, но удар пришелся в незащищенную скулу, и я услышала, как хрустнули кости. Следующего я ударила в грудь. Под его синим церемониальным плащом не было доспеха, и он завалился назад как минимум с парой сломанных ребер. Продолжая двигаться, я бросилась под ноги третьему. Когда он рухнул с переломанной голенью, в моей левой руке уже был меч, оброненный его предшественником, а сама я, лежа грудью на камне и упираясь пальцами ног в землю, отчаянно сдирала концами крыльев тесную юбку. Пара движений мечом – и веревки, удерживавшие камень, разрезаны; как раз вовремя, чтобы увернуться от двух других стражников, бросившихся ко мне! Юбка все еще была у меня на бедрах, но, перекатившись на спину, я саданула ближайшему врагу пятками в живот и, пока он ловил ртом воздух, наконец избавилась от мешковины.

Вот теперь, вскочив с мечом в руке, я могла продолжать разговор на равных. И даже более чем, ибо наконец поняла, как использовать крылья в ближнем бою. Это было что‑то вроде вдохновения…

Четверо стражников валялись вокруг, мертвые или серьезно раненные, еще один, уворачиваясь от моего меча, сорвался с обрыва в воду. Последний из шести предпочел бежать; спасались бегством и его сограждане, израсходовавшие боезапас, а за ними, размахивая широкими прямыми мечами, гнались десантники с корабля. Издав грозный боевой клич, я помчалась с бугра, присоединяясь к погоне. Точнее, возглавив ее, ибо была ближе к дорготцам, чем приплывшие.