– Ровно на триста больше. Он – один из самых старых землян, он был стариком уже во время Последней Войны… Это потом нанохилеры вернули его в форму.

– А Валерии?

– Двести восемьдесят восемь. Она тоже родилась еще в старом мире. И Джек Ли, и еще многие наши.

– А тебе?

– Я – самый молодой на борту, – хохотнул Раджив. – Мне сорок шесть, я отправился в экспедицию в тридцать, сразу после окончания университета.

– Ваши студенты так долго учатся?

– Цивилизация накопила слишком много знаний, чтобы их можно было усвоить быстрее. Даже с нашими передовыми методиками обучения. Собственно, культура, не достигшая бессмертия, обречена на стагнацию, а значит, и вымирание уже по одной этой причине.

– А когда же ты успел получить докторские степени?

– В полете. Даже бессмертному не стоит терять годы впустую, не так ли? Компьютеры «Дарвина» набиты информацией, на борту есть все условия для учебы и научно‑конструкторской работы.

– А эти ваши нанохилеры подходят для аньйо?

– Вот именно поэтому Джордж и остальные были правы, что хранили секрет, – недовольно изрек Раджив. – Естественно, узнав о нашем бессмертии, вы захотите, чтобы мы вручили этот дар и вам, а при отказе вас охватят злоба и зависть… Нет, не подходят. Честно, Эйольта, они рассчитаны только на человека.

Однако меня было не так легко сбить.

– Но ведь можно разработать и такие, которые годятся для аньйо?

– Н‑ну… теоретически да, – признал он. – Но пойми, мы не имеем права вручать технологию такого  уровня средневековой культуре. Равно как и отдельным представителям этой культуры.

Я вновь отвернулась. Лийа уже скрылась за горизонтом, снаружи была беспросветная тьма.

– Ты ведь не будешь ненавидеть меня за это? – спросил Раджив, обращаясь к моему затылку. – Мне бы этого не хотелось.

«Справедливости нет и не может быть, – твердила я про себя. – Нет и не может быть…»

– Знаешь, у бессмертия есть и свои отрицательные стороны, – заметил Раджив, не дождавшись моей реакции. – Не такие, конечно, чтобы от него отказываться, но тем не менее. Когда люди прошлого рассуждали о бессмертии, им первым делом приходило на ум перенаселение, но это как раз ерунда. Из‑за своей сексуальной озабоченности они не могли держать в рамках собственную численность, даже будучи смертными… Нам просто не нужны дети, большинству из нас.

То есть несколько тысяч в год все же рождаются на свет, точнее, появляются из инкубаторов, вот как я, например… Но это не имеет никакого отношения к инстинктам или общественным стереотипам. Воспитание ребенка в нашем мире рассматривается как сложная творческая задача, форма искусства, если угодно. Причем искусства, требующего особых способностей. Ведь далеко не каждый берется писать картины, например. А если бы тот, кто берется за это, знал, что не вправе остановиться, не вправе бросить, уничтожить неудачный вариант, что, раз начав, он просто обязан создать шедевр, желающих было бы еще меньше. И это картина, где краски, кисть и холст не имеют собственной воли и полностью послушны художнику… Во сколько же раз сложнее воспитание самостоятельной, мыслящей, творческой личности! Сделать эту работу по‑настоящему хорошо способны очень немногие даже в нашем мире, где средний уровень ума и таланта намного выше, чем в довоенном прошлом.

– Но если у вас почти нет молодежи, не окостенеет ли ваш мир в старческом консерватизме? – спросила я. Признаюсь, мне и впрямь хотелось найти у них какой‑нибудь изъян… Ну да, исключительно из зависти, что тут скрывать.