В беспредельной синеве мелькнула огненно-оранжевая паутинка — это была Лэса. Паутинки сблизились, свились в сияющий невесомый жгут и помчались сквозь пространство и время, не зная ни преград, ни направления. Но вот впереди (а может быть, сзади или сбоку) в синеве появилось бледное пятно желтоватого света. Паутинки стремительно рванулись к нему.

Пятно увеличилось, превратившись в некое подобие огромного окна в синей пустоте. Паутинки, приблизившись, замерли, заглядывая в прорыв. Они увидели край невысоких холмов и чистых, прозрачных, неторопливых рек, по берегам которых густели хвойные и лиственные леса… но кое-где эту земную благодать пересекали то глинистые овраги, а то и вовсе гигантские провалы, черные щели в земле… и в этих оврагах и щелях кишела странная жизнь, то и дело вырывавшаяся на склоны холмов, мутившая чистую воду рек и озер…

Лэса и Лэльдо помчались дальше, туда, где холмы подрастали, сбрасывая лесную шубу со своих боков… и, замерев над голыми сухими вершинами, увидели в нешироких лощинах бесчисленное множество огромных круглых ям…

Над ямами густо роились голубые шестикрылые бабочки — настолько густо, что не сразу можно было рассмотреть лежавшие в ямах огромные черные яйца, словно бы помятые, покореженные… а в других копошились голые птенцы — по одному и по два… они вытягивали голые шеи, разевали набитые острыми зубами длинные клювы и хрипло мяукали, неуклюже размахивая перепончатыми крыльями и время от времени хватая одну из бабочек… Потом мрачной тенью пронеслась над гнездами гигантская птица, таща в клюве какое-то полосатое животное… птица опустилась на склон холма, острыми когтями разорвала добычу на несколько кусков и, быстро раскидав куски по гнездам, снова взмыла в воздух и умчалась… а хищные детки принялись за настоящую, сытную трапезу, смачно вгрызаясь в куски свежей плоти…

Свившиеся паутинки развернулись и полетели назад, в тихую безмятежную синеву.

— Что-то я совсем запутался, — говорил брат Лэльдо, полулежа на куче маленьких матрасиков. — Что же у нас получается? Какая-то неестественно усложненная система биоценоза. Выглядит так, будто ящеры кормят птиц — причем кормят человечиной. Далее птицы кормят новорожденных птервусов — исключительно мясной рацион, надо полагать. Зачем, почему? И при этом и ракши, и птервусы имеют очень сильные ментальные щиты… может быть, они друг друга поддерживают в этом плане, создают двойной барьер?

— Вполне может быть, — откликнулась иир'ова, лениво лежавшая на спине и смотревшая в потолок. — И именно в силу жесткой ментальной связи возникает единство интересов.

— Да, но при чем тут курдалаги? — недоуменно сказал эливенер. — Каким образом они связаны с птицами, а главное — с ящерами?

— Да почему ты решил, что они связаны с птервусами? То есть связь, безусловно, есть, но опосредованная, через ракши. Курдалаги могут и не догадываться о единстве своих слуг и хищных ящеров.

— Ой, что-то я в этом сильно сомневаюсь. Да в любом случае — странная система. Мои наставники никогда не упоминали ни о чем подобном.

— Твои наставники не всеведущие боги.

— Ну да, конечно, и все же их знания несравнимы с земными, — серьезно сказал брат Лэльдо. — Знаешь что? Я думаю, изначально это была какая-то искусственная, экспериментальная система… ты ведь не раз уже имела возможность убедиться, что наши далекие предки были людьми небольшого ума, зато обладали болезненно развитой фантазией.