|
Нет в них русского духа, проникновения в мою душу. Бродский, кстати, этого и сам не скрывает. Признает, что никогда не был русским интеллигентом и не мог быть. А мне его навязывают. Называют русским. Во мне все восстает, противится. Я не могу, хоть убей, поставить его в один ряд с Сергеем Есениным. И не надо меня убеждать, что малевания Шагала — это вершина искусства, а работы Шилова — муть несусветная. Я этого никогда не приму и не поддержу. Театр, Живопись, поэзия не могут быть безнациональными. Когда я смотрю «Войну и мир» в американском исполнении, меня это просто развлекает, но не задевает духовных струн. По-иному воспринимаю Бондарчука. Там все мое, близкое, нашенское. Меня душит возмущение, когда я вижу, что жиды выделывают с нашей культурой. На каждом шагу.
— Вы не слишком? Лекарев, слушая, все же принялся за второе. — Ни в малейшей степени. Скажите, о каком событии в художественной жизни Москвы больше писала пресса? Выставка работ Александра Шилова? Архипа Куинджи? Хренка вам с бугорка, уважаемый. Высшим достижением стала попытка некоего художника Александра Бренера в рамках эстетического действа прилюдно совокупиться со своей супругой. Он широко объявил об этом в кругах художников, потом привел жену к памятнику Пушкина и поставил ее в соответствующую позицию, удобную для акта. В центре Москвы, Георгий! К сожалению зрителей, действо не состоялось. Гений хотя и взял кисточку в руки, но нужной твердости в его руке она не обрела. — Творчески-половое бессилие, — сострил Лекарев, считая, что все рассказанное — только шутка. — С одной стороны — да. С другой — полное отстутствие национальной гордости у народа. Никто, представьте, никто не подошел и не оборвал яйца распоясавшемуся жиду. А надо было! Жаль, меня там не было. — Так вы всерьез об этом… о Бренере? — Куда больше! — А я даже не слыхал о таком. — Плохо. Бренер, между прочим, известен и тем, что принес в Пушкинский музей муляж кучи говна, расположил его там и объявил, что будет очищать святилище от скверны. Заметьте, действо всякий раз связано с Пушкиным. Русский гений жиду — нож острый. И все это делается в нашем присутствии, при полном молчании русских! Наши святыни пытаются осквернить если не говном, так немощной струёй спермы. А мы терпим. Мусульмане за оскорбление святынь приговорили Салмана Рушди — не знаю, какой уж он там писатель — к смерти. А мы терпим. Терпим. Доколе? — Что предлагаете? Бить? — Спросите ребят, которые сейчас здесь вокруг нас. Эта публика специально их провоцирует, чтобы потом орать: за нас снова принялись! — Мне вот делал операцию аппендицита врач Рабинович. — Лекарев произнес это задумчиво, словно искал решение. — Еврей на сто десять процентов. Его тоже? — Боже мой! Еврей-врач, еврей-инженер, еврей-работяга, — это нормально. Они не лезут переделывать наш духовный мир. И вообще против евреев я ничего не имею. Люди как люди. А те, которые живут в Израиле, мне даже нравятся. Суровые мужики. Армия у них что надо. Спецназ мощный. Уважаю. Сам бы пошел туда служить. — За чем же дело стало? — Лекарев не прятал насмешливой улыбки. — Во-первых, меня туда не пустят. Во-вторых, если и примут, то боюсь, обрежут слишком коротко. А мне это ни к чему. — Ладно, — сказал Лекарев, закрывая тему. — Допустим, вы имеете свое мнение. Но здешние мальчики все воспринимают слишком прямо. Однозначно, говоря модным словом. Бей жида — и все. Любого, кто подвернется под руку. — Не упрощайте, Георгий. У этих ребят есть свои командиры. Они обязаны готовить войско, прививать ему готовность сражаться и побеждать. |
