Увидев управительницу, Седов подрастерял гонор.

— Лия Евгеньевна, — сказал он и подтолкнул Лайонеллу, — это новенькая. Арнольд Эрастович решил, что она поживет у вас.

— Хорошо, иди. — Управительница махнула рукой, и Седов тут же ушел.

Не здороваясь, не называя себя, «серая мышка» открыла одну из дверей.

— Будешь здесь жить. Проходи. Сегодня у хозяина гости. Мы еще встретимся. Я распоряжусь, чтобы тебя покормили.

«Мышка» исчезла так же бесшумно, как и появилась, оставив странное впечатление о себе. Но оно изменилось уже вечером.

Управительница оказалась женщиной мягкой, сердечной.

— Тебя как зовут? — спросила она у Лайонеллы. Та ответила. — Значит, Лина. Для простоты. А меня — Лия. По староеврейски это Овечка. Может, даже Телка. Оба определения мне соответствуют.

— Что вы, зачем же так? — Лайонелла почувствовала горечь в словах пожилой женщины и попыталась ее приободрить.

— Зачем? Затем, что вижу и понимаю правду. Я, милая, не вчера родилась. Была врачом. Неплохим. Детским. Сама заболела. Рассеянный склероз. Теперь приживалка у брата. Разве на мою пенсию просуществуешь.

— Бывает и хуже.

— Ты имеешь в виду себя?

— Хотя бы.

— Не сравнивай. Ты красивая, здоровая. Если научишься жить, все еще изменится.

— Что значит «научишься жить»?

— Прежде всего старайся видеть правду жизни. Затем — не жалеть мужиков. Они этого не заслуживают. И никогда не считай себя глупее их. Думать, что все остальные дураки, свойственно мужикам. Даже глупейший из них верит, что умнее самой умной женщины.

— Вы не любите мужчин?

— За что их любить? Любой мужик — животное, только хвост торчит вперед.

Лайонелла печально улыбнулась.

— Ты думаешь, я здесь чувствую себя хорошо? Да, Арнольд мой брат. Но разве трудно понять, что он скотина? Или мне завязали глаза? Нет, я все вижу, все понимаю, только вслух сказать не могу. Если он укажет мне на дверь, куда я, старая женщина, пойду? На помойку?

Худенькая, словно высохшая, Лия Евгеньевна сохраняла черты былой красоты. Они проступали на ее лице как на старой картине, которую пытался реставрировать художник-халтурщик, которому не удалось полностью загубить первооснову.

Старушка явно томилась от одиночества и нуждалась в человеке, перед которым можно открыть душу. Исповедоваться. Лайонелла сразу ощутила ее искренность и прониклась к ней доверием.

Вечером, когда собрались гости, они стояли у портьеры, которой был драпирован вход в большой банкетный зал на первом этаже. Стояли и разглядывали собравшихся.

Общество выглядело солидно, не было похоже, что мужчины собрались на банальную пьянку. Разбившись на группы по два-три человека, они расположились в разных местах, играли в шахматы, нарды, карты и беседовали. Судя по тому, что видела Лайонелла, и по обрывкам фраз, которые долетали до ее ушей, она поняла — это неофициальная деловая встреча, на которой заключались сделки, намечались совместные действия, проговаривались сложные финансовые комбинации. Но здесь при желании можно было выпить, больше того — надраться в усмерть, поскольку питье и закуски в неограниченном количестве размещались на шведском столе в центре зала. Однако спиртным здесь не злоупотребляли. Лишь изредка кто-нибудь подходил к столу, наливал рюмочку, дергал ее под аппетитный сандвич, крякал и возвращался к беседе.

Душой компании был Арнольд Эрастович, юридические советы которого требовались то одному, то другому из беседующих.