Питер смотрел на нее, стараясь постигнуть смысл ее слов. Наконец он сказал:

— Если все это реально, получается, что вся моя предыдущая жизнь — выдумка?

Она пожала плечами.

— Феи не занимаются философскими дискуссиями. То, что некогда делало тебя счастливым, теперь заставит тебя взлететь, — ответила она, предпочитая схоластике практический совет.

Питер устало покачал головой и закрыл глаза.

— Хорошо, Тинк, я постараюсь.

Тинкербелл подождала, пока он заснет. Когда его дыхание замедлилось, она осторожно подошла к нему, опустилась ему на грудь и поцеловала в губы. Затем она повернулась и пробралась под его рубашку. В конце концов она нашла удобное местечко около воротника и обосновалась там. Питер захрапел. Она присоединилась к нему, тихонечко посапывая. С каждым вздохом ее свет пульсировал и, наконец, потускнел, когда она уснула.

Поблизости, у входа в свой дом, со скрещенными ногами сидел Руфио и горящими глазами смотрел в темноту. Сердитый взгляд исказил его мягкие черты. Ему определенно не нравился этот поддельный Пэн, этот старый толстяк, который теперь претендовал на то, что принадлежало Руфио. Ревность подтачивала его изнутри. Он намеревался отделаться от этого самозванца, и чем скорее — тем лучше.

Он положил меч Пэна перед собой. Его глаза светились в темноте, как раскаленные угли.

Один за другим гасли огни на Дереве Никогда. Их тушили феи-хранительницы ночи. Они порхали с ветки на ветку в поисках росинок для питья и божьих коровок, на которых они любили кататься, а также крошечных радужных кристалликов, которыми они украшали себя. Огоньки исчезали… в темноте оставались светить только луны: белая, персиковая и бледно-розовая. Страна Никогда погрузилась в детские сны, сулящие ей, что все это великолепие продлится бесконечно долго так же как бесконечным будет и детство.

Почему родители ненавидят своих детей

На следующее утро, когда Джека и Мэгги привели в капитанскую каюту, они увидели совершенно иного, помолодевшего, капитана Хука. Исчезла мрачность, которую они видели накануне вечером, отчаяния и безутешности как не бывало. Его резко очерченное лицо расплылось в приветливейшей улыбке, несколько смахивающей на крокодилью. (Хотя я уверен, что ни Хук и ни один уважающий себя крокодил не потерпели бы подобного сравнения.) Он был при всех регалиях, ботинки сверкали, на камзоле не было ни единой пылинки, парик завивался мелким бесом, а треуголка аккуратно восседала на своем месте. Вокруг шеи и на рукавах были новые кружева, и зловеще блестел начищенный крюк. Комната была также приведена в свой прежний элегантный вид. Мебель расставлена по своим местам, остатки ужина убраны, поврежденные накануне обеденный стол и модель «Веселого Роджера» заново отремонтированы, а на стенах аккуратно висели несколько картин.

Хук был доволен. Сми потратил несколько часов, чтобы привести все в порядок, но дело стоило того.

В этот день капитан был в ударе. Он принял твердое решение осуществить свой план, и это придавало ему непоколебимую уверенность в себе. Он стоял в ожидании у двери, сцепив руки за спиной и с выражением благосклонности на лице. Если дети Пэна поддадутся ему — это будет замечательно. Если они полюбят капитана Хука — это будет просто восхитительно. Самое главное, что все это хитро придумано.

Хук улыбнулся еще шире, когда Сми ввел детей в комнату. Капитанские костлявые скулы покрыл румянец воодушевления.

— Доброе утро, дети! — чересчур горячо поприветствовал он их, стараясь не очень размахивать своим крюком. — Присаживайтесь вон там.

Сми провел дорогих крошек через комнату к тому месту, где стояли специально приготовленные для них парты со стульями. Напротив них стоял обрамленный позолотой ореховый письменный стол Хука.