Подобный способ защищать жену не мог восстановить репутации Ксантиппы в глазах учеников, да и ей не удавалось разлучить их с учителем. Но хорошо было уже и то, что философ, благодаря вмешательству жены, не ораторствовал больше ни на улицах, ни на многолюдных собраниях в гостях у знати, ограничивая свои беседы только избранным кружком последователей у себя дома. Ксантиппа стала понемногу успокаиваться; страшная картина пожара, напугавшая ее в театре до беспамятства, начала забываться бедной женщиной, теперь она меньше боялась за жизнь мужа; все шло, по-видимому, хорошо, но этот период сравнительного спокойствия продолжался недолго.

Соседу-каменотесу, который считал себя почти уже обладателем участка земли под мастерской, не понравилось, что жена Сократа опять энергично принялась за свою торговлю. Он с притворным участием уверял ее, что теперь ей нечего рассчитывать на хороших покупателей. Праздные зеваки, правда, осаждали заведение Ксантиппы из одного любопытства, так как она сделалась посмешищем целого города за свою строптивость, но деловые люди держались от нее в стороне.

Бранчливость, которую ей следовало бы направить только против своего мужа, отводила, по словам соседа, солидных клиентов. Еще бы! Кому же охота выслушивать грубости за свои кровные денежки! Между тем, его собственная торговля процветала. И доброжелательный конкурент Ксантиппы настоятельнее прежнего советовал ей удалиться из Афин со своим неисправимым мужем, чтобы попытать счастья на чужой стороне.

Рассерженная женщина без обиняков ответила на это, что сосед получает заказы, благодаря покровительству Ликона и других жрецов, что сам он — сторонник патрициев и враг Сократа, и если советует соседке покинуть Афины, то лишь с корыстной целью приобрести за бесценок участок земли под мастерскую. Каменотес не отрицал, что он в интересах дела примкнул к одному религиозному обществу. И тут же этот лицемер начал так зло насмехаться над статуями богов, которыми торговал, пустился рассказывать такие скандальные истории из жизни духовных лиц и хранителей сокровищ храма, что Ксантиппа не могла сомневаться в его полнейшем безверии. Он не скрывал от нее своего намерения приобрести землю Сократа. Ему она приглянулась уже давно. И что же в том предосудительного, что он не прочь извлечь выгоду из несчастья ближнего? Так всегда водится на свете! Бегство философа из Афин, конечно, принесет пользу соседу, но из-за этого не следует пренебрегать его предостережениями.

— Любезная Ксантиппа, — повторял он чуть не ежедневно, — поверьте мне: угроза преследования висит над головой вашего мужа. Стоит закрыться одной паре прекрасных глаз, как будет, пожалуй, поздно думать о его спасении. Уходите отсюда подобру-поздорову, пока не стряслась беда! Когда она нагрянет, я не заплачу вам за этот клочок земли и половины того, что предлагаю теперь. Да еще может случиться и так, что все ваше имущество будет конфисковано.

Но кто же был этот неведомый покровитель Сократа? Не Алкивиад ли? Каменотес не хотел высказаться прямо и Ксантиппа чувствовала, что, несмотря на свои корыстные расчеты, он не обманывал ее. Но она ни за что не хотела поверить этой близкой опасности. Соседом, очевидно, руководил денежный интерес, и с ее стороны будет непростительной глупостью поддаться его запугиваньям и покинуть город, чтобы терпеть нужду на чужой стороне. В мучительной борьбе с самой собою Ксантиппа проводила тревожные дни и ночи не зная, на что решиться. Часто ее глаза с ужасом останавливались на лице беззаботного мужа. Так смотрит мать на своего больного ребенка.

Однажды Ксантиппа сидела одинокая и печальная в своей мастерской. Маленький Проклес ходил уже в городскую школу, и мать не могла больше развлекаться его детской болтовней.

Вдруг к ней вбежал каменотес.

— Предупреждаю тебя в последний раз, — воскликнул он с жаром. — Глаза, оберегавшие до сих пор Сократа, не сегодня-завтра могут навсегда закрыться.