Эскизы этого необыкновенного дома – с островерхими башенками, двумя полукруглыми верандами и овальными окнами – Ольга Михайловна показывала всем желающим. Соседи восхищённо цокали языками и качали головами, понимая, что вероятнее всего, эскиз так и останется эскизом.
– Поставили бы себе бытовку на первое время, – советовали Ольге. – Всё лучше, чем в сарае без окон жить. Бытовка потом сгодится, а в сарайчике стаффа вашего держать можно, в конуре-то он вряд ли поместиться, это ж какую надо конуру…
– Что вы! Он не захочет один, он с нами привык спать, – не соглашалась на уговоры Ольга Михайловна. – Да и не хочет Олег бытовку, зачем она нам, через год дом поставим, – говорила соседям Ольга, но никто ей не верил.
Тасина мама смотрела, как Ольга с мужем ворочают тяжеленные брёвна, и качала головой – «Не приведи господь такого мужа!»
– Что ты как неживая, шевелись быстрей! Поворачивайся! – покрикивал на жену художник.
– Да не получается у меня быстрей, я устала!
– Ну и я устал, так что? Кто за нас работать будет? Я один не смогу, а ты даже помочь не хочешь! – гремел Олег на всю округу. – Сын твой ни разу не приехал, работать не любит, на готовенькое заявится!
– Да он всю неделю работает, – вступалась Ольга за двадцатилетнего сына, который и в самом деле не появлялся на участке. Да и зачем ему приезжать? Брёвна таскать? – злословили соседи. И дружно осуждали художника и его жену. И собаку его – осуждали.
Тася не осуждала: не судите, и не судимы будете. С Ольгой Михайловной они приятельствовали, обмениваясь семенами цветов и рассадой. Тася с мамой были добрыми соседями, не позволяли себе сплетен и не лезли в чужие дела. Олег Михайлович замечал соседей только когда был под шофе. Трезвый же – не здоровался с Тасей, словно они и не были соседями. Тася на него не обижалась, такие отношения с «гением от искусства» её вполне устраивали.
В начале осени садовое товарищество закупило гравий – восстанавливать разбитые тяжёлыми грузовиками дороги, на которых образовались ямы и колдобины. На грузовиках дачникам привозили стройматериалы, так что жаловаться было не на кого. На Тасину улицу тоже привезли гравий – несколько машин. Сгрузили прямо на дорогу и уехали. Тася наивно думала, что кучи разровняют бульдозером. Но выяснилось, что раскидывать гравий должны они сами – каждый напротив своего участка.
– Безобразие какое! Да разве ж эти кучи раскидаешь? Он тяжёлый, гравий-то, – сказала Тасина мама. Тася взяла совковую лопату и пошла раскидывать. Напротив их участка гравия было две кучи. Возле одной уже суетился Михалыч, который с утра был трезвым и едва кивнул Тасе, таким образом здороваясь. Надо же, сам взялся! Как же он жену послать не догадался? Тася кивнула в ответ и взялась за лопату.
Она почти закончила со своей кучей, а сосед всё ковырял свою, смешно семеня вдоль дороги с лопатой на вытянутых руках. С лопаты тонким ручейком сыпался гравий… Тася не выдержала и улыбнулась.
– Это потому, что у тебя лопата удобная, совковая, а у меня обыкновенная, – с обидой сказал художник.
– Так возьмите, – Тася протянула ему лопату.
– Ну, теперь дело пойдёт, – объявил Михалыч, зачерпнув полную лопату гравия. – А ты иди, отдыхай, я тут сам закончу. Ты устала, наверное? – улыбнулся художник. А он ничего… когда не пьяный. Высоченный, импозантный, и улыбка хорошая, добрая…
На следующее утро Михалыч– принёс лопату и долго, путано благодарил, обещая помочь, если им будет нужно – «Вы, если что, меня зовите, не стесняйтесь! Я завсегда…» И в доказательство двумя ударами молотка поправил на крыльце расшатавшиеся перильца. |