Имен Мишка не называл, но сказал несколько слов об участии студентов в подпольной антисоветской организации. Сказал, — и осекся, прикусил язык на полуслове. Ведь немцы слушают.

Потом резко перешел на характеристику другой, советской группы студентов — к Плотникову, Смолиной, вспомнил о Мирочке и снова осекся. А она кто? С кем она?

— Ну, а конечный твой вывод, бывший товарищ? — снова раздался тот же смелый, насмешливый голос. — Значит, наша советская молодежь к немцам лицом, а к советской родине задом оборотилась? Так, что ли, выходит?

Мишка ясно почувствовал, как что-то закрутилось, завихрилось не только в его мозгу, но во всем теле. Он с нечеловеческим напряжением искал нужной для ответа формулы, нужной фразы, нужных слов… Искал и не находил их. И вдруг с неожиданной для самого себя силой, словно подброшенный какой-то внутренней пружиной, крикнул невидимому врагу:

— Нет ее, этой твоей советской молодежи! Совсем ее нет! Одна пропаганда! Одно очковтирательство! Жить мы хотим — вот какой мой конечный вывод! Жить! Бороться за себя, за народ свой, за Россию — вот что!

Зал грохнул аплодисментами. С верхнего яруса донеслись какие-то выкрики не то сочувствия и одобрения, не то протеста, а может быть и те и другие. Понимавший по-русски немецкий адмирал, мерно рубя указательным пальцем сверху вниз, многозначительно говорил что-то сидевшему рядом худому полковнику, указывая на Мишку.

— Рискованный финал выступления, — шепнул Брянцеву Залесский, ваш молодой друг слишком горяч и еще неопытен. Но талантлив, с темпераментом. Карабчевский оценил бы это, но рискованно, рискованно.

Однако опасения бургомистра не оправдались. Брянцев еще обменивался незначительными фразами с подходившими и представлявшимися ему русскими слушателями — керченской интеллигенцией, когда появился присланный тощим полковником офицер.

— Если вы уже закончили, то разрешите сопровождать вас в наше солдатское пристанище, господин профессор, — поклонился он, щелкнув каблуками. — А вам молодой друг? Где он? — оглянулся по сторонам офицер. — Полковник приказал обязательно привести и его. Высказанное им очень понравилось адмиралу.

Но Мишки не было. Напрасно Залесский посылал всех, кого только мог, искать его по всему опустевшему театру. Ни в полутемном фойе, ни в зале, ни даже в уборной его не нашли.

Как в воду канул!

ГЛАВА 27

Стол, уже накрытый, в офицерском собрании был полной противоположностью столу Залесского. Там — обилие всевозможных кушаний и закусок, но только один маленький графинчик золотистой, настоянной на померанце, водки. Здесь — длинный ряд всевозможных бутылок, с явным преобладанием, как разом заметил Брянцев, хорошего французского коньяка. И только две скромные тарелки с тонко нарезанными ломтиками серого солдатского хлеба и разложенными на них такими же тощими кружками светлой ливерной колбасы.

В большой комнате, служившей прежде для пленарных заседаний городского комитета партии, стоял сохранившийся с тех времен стол в форме буквы «П» и те же обитые дерматином кресла и стулья. Все остальное было уже немецким: большой олеографический портрет Гитлера между скрещенных древками знамен, на других стенах — фотографии павших в боях офицеров и солдат над зелеными веточками лавра, прибитыми под ними, столик с немецкими газетами. Все в полном порядке, все прибрано, обметено, вычищено до лоска.

«Ни одного лозунга, ни одного плаката!» — удивлялся Брянцев.

Тощий полковник встретил его у дверей и повел под руку к месту рядом с собой во главе стола.