Тощий полковник встретил его у дверей и повел под руку к месту рядом с собой во главе стола. Все офицеры — их было человек двадцать — тотчас же, строго по чинам, стали у спинок стульев. Полковник сел, за ним опустились на кресла капитаны, после них лесенкой лейтенанты и, наконец, заняли свои места младшие зондерфюреры. Полковник налил себе рюмку коньяку и в том же стройном, последовательном порядке бутылки стали опускать свои горлышки. Полковник поклонился Брянцеву и выпил — двадцать голов опустились и двадцать рюмок опрокинулись в рты капитанов и лейтенантов.

«А скучно, вероятно, так жить», подумал Брянцев, вспомнив веселую сутолоку ужинов в русских офицерских собраниях, корнетские шутки вполголоса, приказ-разрешение командира полка быть без чинов… «Все какие-то деревянные, словно не люди, а заводные солдатики. Но в этом-то, вероятно, и сила их армии».

Болезненного полковника ужин явно тяготил. Он пил рюмку за рюмкой, но его обтянутое сухой кожей лицо оживилось, лишь, когда Брянцев сказал что-то вскользь о том, что и он был офицером, участвовал в первой войне. Тогда тусклые глаза старика заблестели, и на его блеклых щеках проступило что-то вроде румянца.

— Вы были на перевале Горлица? В конце 1915 года? — переспросил он Брянцева. — Я тоже был там тогда в корпусе генерала фон Макензена. Быть может, мы сражались даже друг против друга? А теперь мы идем с вами к одной цели, плечом к плечу. Жизнь изменчива, не так ли? Позвать музыкантов! — громко приказал он адъютанту.

«Неужели у них здесь даже оркестр есть? — удивился Брянцев. — До сих пор я не видел ни одного в немецкой армии».

Но вернувшийся адъютант привел только двух солдат: одного пожилого, с большой многорядной гармонией, другого молодого — с маленькой, визгливой.

«Начнут, конечно, с нацистского гимна», подумал Брянцев. Но вместо надменных, кичливых аккордов нацистской песни раздалась незатейливая, веселая мелодия хорошо памятного Брянцеву марша.

— Это «Старый егерский»? — обернулся он к полковнику. — Мы знаем его, он был очень распространен в русской армии.

— В военных маршах и песнях выражается дух солдата, — кивнул головою тот. — У нас также играли русские марши, например, из какого-то балета Глинки. Мы называли его «Лошадки». Немцы любят музыку и понимают ее язык. Я тоже отдал ей много часов моей молодости. Потом они сыграют одну пьесу специально для вас, как для русского офицера.

Полковник кивком подозвал адъютанта и что-то тихо приказал ему. Тот, не прерывая музыки, зашептал на ухо старшему гармонисту. В ответ — кивок головы.

Маленькая гармошка задорно отсвистала последнюю руладу марша. Старший музыкант растянул меха своего огромного инструмента, младший смотрел на него с немым вопросом.

— Боже, Царя храни… — торжественно запели величавый мотив басы большой гармонии.

Первым порывом пораженного Брянцева было стремление встать, но он подавил его… Фальшиво будет и даже смешно.

Сильный державный царствуй на славу, — все шире и шире разливались могучие волны звука, и захваченный ими, унесенный их половодьем Брянцев не заметил, что сидевший с ним рядом полковник встал. Сквозь набежавший на его глаза туман он увидел лишь встававших вслед за ним офицеров и тогда вытянулся сам и замер.

— Царствуй на страх врагам.

За стеной грохнуло, и осколки оконных стекол посыпались в комнату. Несколько офицеров вскочили из-за стола, но остальные, взглянув на стоявшего неподвижно полковника, остались на местах. Старый гармонист продолжал спокойно и уверенно перебирать клавиши, растягивал и сжимал мехи своего инструмента. Молодой сбился с мотива и замолк.