— Так, по-вашему, Молчалин со Скалозубом лучше?

— Лучше там или не лучше, это дело десятое, а полезней — это факт. Чем Скалозуб плох? Орденоносец, боевой командир, дело свое знает — значит, соответствует назначению. Молчалин тоже все учреждение на себе тащит при ни к черту не годном заве. Плохо, что ли?

— Ладно, спорить не будем. Идем дальше. Онегин с Печориным?

— Нашли тоже о ком спрашивать! Я лучше сам вас сначала спрошу: вот чем бы Онегин сейчас жил? Служить ему пришлось бы, конечно, в каком-нибудь учреждении. Что бы он в нем, кроме входящих и исходящих, мог бы вести?

Брянцеву так живо представилась изящная фигура Онегина, склоненная над затрепанной тетрадью входящих-исходящих, что он с искренним смехом повалился на подушки.

— Чего вы смеетесь? Правда ведь? Куда? Ни на черта он не годен. Даже по своей любовной специальности и то дров наломал: прохлопал Татьяну. Печорин же того хужее. Скажите, пожалуйста, «возможности для применения своих сил не нашел», как вы сами нам говорили. Это в Россиито? А почему Ломоносов нашел, почему Суворов нашел, да и тот же Максим Максимыч тоже нашел? Вот этого Максима Максимыча я очень уважаю. Таких нам надо. А Печорина с другим паразитом, Вольтовым, в концлагерь хотя бы на годешник поместить следовало: там они б нашли свою точку.

Брянцев перестал смеяться. Страстные, возбужденные слова Мишки открывали перед ним совершенно новую, не известную ему сторону мышления молодежи. В стенах института никто так прямо и резко не высказывался. Изредка в вопросах студентов может быть, и слышались созвучные ноты, но не прямо, а в обход, обиняком, и Брянцев приписывал их марксистскому воспитанию. Здесь же было совсем другое: вместе с отталкиванием именно от этого марксистского воспитания Мишка отталкивался разом и от того, что даже марксисты ценили в русском прошлом.

«Вот оно что, думал Брянцев, а ведь даже и со мной они скрытничали, молчали, хотя, безусловно, доверяли мне. Впрочем, может быть и иначе: тогда сами не сознавали, были подавлены нагромождением чуждых их нутру принудительных формулировок, а теперь это нутро вскрылось и выталкивает, выблевывает насильно напиханное в него».

— Ну, а Чернышевский и его герои, — решив идти напролом, спросил Брянцев.

— Эк кого вспомнили. Чернышевского! — захохотал теперь Мишка. — Да ведь его «Что делать» даже самые твердокаменные комсомольцы до конца не дочитывают. Что делать! — еще громче раскатился он смехом. — О том, что на самом деле делать надо, чтобы человеком стать, там ни слова не написано. На голых досках спать и одним хлебом питаться, как этот Рахметов? Какая от того кому польза? Кого привлечешь такого рода выдвижением? Дурак он на большой с присыпкой этот Рахметов был, если только существовал на самом деле … Однако, думаю навряд: таких малохольных, наверное, и тогда не бывало.

— А ведь не мое, а предшествовавшее моему поколение российской интеллигенции в идеал его возводили. Студенты тогда пели:

— тихо, чтобы не разбудить хозяев, пропел слова старой студенческой песни Брянцев.

— Пели, пели да и допелись. Не обижайтесь, Всеволод Сергеевич, а скажу: поделом! Вот все твердят теперь: Россия была технически отсталой во всех отношениях страной… А скажите, пожалуйста, кто эту самую технику должен был внедрять? Неграмотный крестьянин? Нет, должны были это печорины, бельтовы, рахметовы делать — вот кто, а они пели, скучали да девчонкам головы крутили…

— Ну, нельзя же так, Миша. Были общественные, экономические факторы, тормозившие техническое развитие.