— Куда едем? — жизнерадостно осведомился он.

— Улица Луталова, — откликнулась я. И уточнила: — Знаете?

— Само собой, — кивнул оптимистичный таксист. — От силы минут пятнадцать в пути, если не встанем в пробку.

Я взглянула на часы и подумала, что время до похорон у меня еще есть. Сейчас приеду, познакомлюсь с соседом Викентием Сириным, попью с ним чаю, брошу вещи в комнате отца, приму душ и отправлюсь на кладбище. Пока мы ехали, мне вдруг стало тоскливо оттого, что с отцом я встречусь только на его похоронах, и мы так и не пообщаемся с ним. Я никогда не узнаю, как отец смеется, какие любит фильмы, какую предпочитает слушать музыку, что делает в свободное время и смотрит ли футбол. И как от него пахнет, я тоже не узнаю. На кладбище будет уже не он, а бездушная оболочка, лишь по недоразумению все еще называемая Максимом Мерцаловым. Не отрываясь, я смотрела в окно, а мимо проносились широкие проспекты, одетые в гранит каналы и выгнувшиеся дугой мосты, фасады роскошных домов и люди, торопливо спешащие по своим делам. Я разглядывала незнакомый город и думала, что вот по этим самым улицам ходил мой отец, который никогда мной не интересовался. Не любил, не знал и не помнил обо мне. Впрочем, так же, как и я ничего о нем, по большому счету, не знаю. И по иронии судьбы я в первый раз увижу его в гробу. В первый и в последний раз. Как-то странно. Странно и нелепо. А мне его всегда так не хватало! В детстве я часто фантазировала, что в один прекрасный день у дверей нашего дома будет стоять мужчина с хромированным мотоциклом. На голове его будет красный шлем, и лица не разобрать. Я буду проходить мимо, а он меня окликнет и скажет: «Женька, привет! Я твой отец. Этот мотоцикл я купил специально для тебя. Хочешь со мной жить?» Не раздумывая ни секунды, я соглашалась, садилась позади отца на скрипучее сиденье, пахнущее новой кожей, обнимала его за мощные плечи, и мы уносились вдаль. После таких фантазий я подолгу испытывала чувство вины перед мамой, но ничего не могла с собой поделать и снова и снова прокручивала в голове кадры скорой встречи с отцом. Но в то же время неизменно повторяющийся сценарий придавал мне сил. Когда Марьяна принималась на меня кричать из-за очередного пустяка, я злорадно думала: «Ничего, ничего, вот скоро уеду от тебя, буду жить с папой, а ты так и будешь злиться и орать!» Но он все не приезжал, и я вспоминала о человеке в шлеме, стоящем с мотоциклом у дверей нашего дома, все реже и реже, пока и вовсе не перестала о нем думать. Дорога теперь вилась по старым питерским улочкам, мимо облупленных невысоких домов с облетевшей штукатуркой. Машина сбавила ход, свернула за угол улицы Бармалеева, немного проехала по Луталова и затормозила у забора.

— Доставил, как заказывали, — оповестил меня шофер, блеснув черными глазами.

Расплатившись, я вышла из машины и остановилась рядом с калиткой, рассматривая высящийся за забором двухэтажный дом дореволюционной постройки. Правое крыло занимала медицинская клиника «Med Union», и эта часть дома выглядела просто замечательно. Она носила следы недавнего ремонта и имела отдельный вход под кованым козырьком и с мраморными ступеньками. Оставшаяся часть дома была в потрескавшейся штукатурке, и два других парадных смотрелись куда менее презентабельно, хотя тот подъезд, что был с краю, казался посвежее. Сверившись с записанным на сахарной картонке адресом, я вошла в затрапезную дверь, находившуюся в середине дома. В парадном пахло кошками и мокрой ветошью, хотя и прослеживались следы былой роскоши. Щербатая мозаика на полу и отбитая лепнина, вившаяся на высоченном потолке, не оставляли сомнений в благородном происхождении постройки. Под лестницей располагалась низенькая дверка, обитая дерматином и запертая на висячий замок. Единственная квартира на первом этаже была заложена кирпичом. Миновав кирпичную кладку, по широкой лестнице я поднялась на второй этаж.