Эдит взяла себя в руки и выбрала пластинку. Ее любимый Штраус, вальсы, в которых она помнила каждую ноту: «Розы с юга», «Сказки венского леса», «Конькобежцы», «Голубой Дунай»… Слава Богу, Карим был на кухне и не видел, как она едва не выронила пластинку, пытаясь поставить ее на диск проигрывателя. А Карим, похоже, отлично ориентировался на кухне: он без труда нашел кофе, воду, фильтры, сахар.

Когда Карим принес кофе, Эдит отодвинулась в самый угол дивана, сжала колени и поставила на них кофейную чашечку. Она хотела было завести разговор о предстоящем на следующей неделе в «Мюзикферайне» концерте, на который они собирались пойти, но нужные слова никак не приходили в голову, поэтому она молча отпила глоток.

– Эдит, пожалуйста, не бойтесь меня, – пробормотал Карим. – Я ведь ваш друг, не так ли?

– Не говорите глупости. Разумеется, я ничего не боюсь.

– Вот и хорошо. Вы же знаете, я никогда не причиню вам зла.

Друг. Да, они были друзьями, потому что оба любили музыку, оперу, вообще искусство. И, уж конечно, не больше чем друзьями. Друг и любовник – какая малость разделяет эти два понятия. Эдит знала, что у других сотрудниц банка были и мужья и любовники, она видела, как волновались они перед свиданием, как пересмеивались на следующее утро в холле банка; они сочувствовали Эдит, которая была совсем одна.

– Это «Розы с юга», не так ли?

– Да, конечно.

– Это мой любимый вальс.

– Мой тоже.

Наконец‑то вернулись к музыке. Это уже лучше.

Карим взял из рук Эдит кофейную чашечку и поставил ее на столик рядом со своей. Потом он встал и поднял Эдит за руки.

– Что вы…

Пока Эдит размышляла, что все это значит, ее правая ладонь оказалась в левой руке Карима, другой рукой он крепко обнял ее за талию, и вот уже Эдит медленно кружилась в вальсе на крохотном пятачке паркета, не занятом мебелью.

Пади Барзилаи сказал бы: «Не трать зря время, давай, красавчик, принимайся за дело». Что он понимает в таких вещах? Ничего. Сначала нужно завоевать доверие, и только потом последует падение. Рука Карима не опускалась ниже талии Эдит.

В вальсе Карим чуть приблизил их сплетенные руки к своему плечу, а правой рукой почти неощутимо прижал Эдит к себе. Ей пришлось отвернуться, иначе она уперлась бы лицом ему в грудь. Ее маленькие груди касались его тела, она снова ощутила запах мужчины.

Эдит подалась назад. Карим не препятствовал, он отпустил ее руку, потом, нежно прикоснувшись пальцами к ее подбородку, чуть приподнял ее голову и, не переставая кружиться в вальсе, поцеловал ее в губы.

Поцелуй никак нельзя было назвать сладострастным. Карим просто прикоснулся губами к плотно сжатым губам Эдит. Но и этого было больше чем достаточно, в голове у Эдит все смешалось, она не знала, что ей делать, то ли протестовать, то ли принимать все, как есть. Банк, герр Гемютлих, ее репутация, его молодость, его происхождение, разница в возрасте, тепло, вино, запах, сила, губы… Пластинка кончилась.

Если бы Карим сделал что‑то еще, Эдит тут же вышвырнула бы его за дверь. Но он только оторвал свои губы и легонько прижал голову Эдит к своей груди. Так они стояли в полной тишине несколько секунд.

Потом Эдит высвободилась из его объятий и, сев на диван, уставилась на стенку перед собой. Карим опустился на колени и взял ее за руки.

– Вы сердитесь на меня, Эдит?

– Вам не следовало этого делать, – ответила она.

– Я не хотел, клянусь. Я просто ничего не мог поделать с собой.

– Думаю, вам пора идти.

– Эдит, если вы рассердились и хотите наказать меня, то можете сделать это только одним способом: не позволять мне впредь видеть вас.