— Вы все еще планируете стать его любовницей, ведь так? — закричал он. — Делить с ним ложе даже после того, что вы сказали мне сегодня? Черт побери, Габриэль! Вы сказали, что любите меня. Разве нет?

— Да, я так сказала, — подтвердила она. — Я действительно люблю вас, но никогда не скажу вам этого больше.

— Ради всего святого, Габриэль, почему?

— Почему? Разве вы не видите? Это совсем ничего не меняет…

— Для меня ваша любовь меняет все в этом мире.

Он притянул ее ближе к себе и наклонился, пытаясь поймать ее губы. Габриэль увернулась, и его губы уткнулись ей в щеку.

— Реми, какие бы чувства я ни испытывала к вам…

— …Мы испытываем друг к другу, — настаивал он, целуя ее волосы. Его горячее дыхание опалило ее ухо, когда он выдохнул. — Я люблю тебя, Габриэль. Едва ли мне надо говорить об этом. Ты, должно быть, всегда знала о моей любви.

Он поцеловал нежную, чувствительную ямку за ушной раковиной, и его губы устремились вниз по ее высокой шее. Горячее прикосновение его губ вызвало волну, прокатившуюся по всему телу, его поцелуи менялись от нежных до безжалостных, от равнодушных до страстных. Габриэль пришлось собрать все свои силы, чтобы противостоять ему.

— Реми, пожалуйста, не надо, — взмолилась она и попыталась его оттолкнуть. — Вы не можете не понимать, что наша любовь столь же безнадежна, как и прежде.

Лицо Реми помрачнело от переполнявшего его желания и рушащихся надежд.

— Почему? Из-за призрака, вызванного для тебя какой-то проклятой ведьмой? Глупейшего предсказания, будь оно проклято, что Наварра получит трон Франции, и ты, его любовница, станешь править страной подле него? Ты только скажи, ты действительно этого хочешь, Габриэль? Это действительно так важно для тебя?

Габриэль отодвинулась от него, прикрывая шею дрожащей рукой, ее кожа саднила и горела от пылких поцелуев Реми.

— Я давно дала себе клятву, что не буду такой же беспомощной, как другие женщины, не имеющие власти в мире мужчин.

— И что, черт возьми, ты будешь делать со всей этой властью после того, как ее получишь? Я сомневаюсь, что власть когда-либо согрела кого-нибудь ночью, заставила почувствовать себя менее одиноким или более счастливым.

— Я никогда не искала ни тепла, ни счастья, — прошептала Габриэль. — Но если бы я стала повелительницей всей Франции, клянусь вам, ни один охотник на ведьм никогда больше не пересек бы нашей границы. — И добавила окрепшим голосом: — Я положила бы конец войнам. Ни одной женщине не пришлось бы больше горевать ни о муже, ни о сыне, погибшем в какой-то глупой, бессмысленной битве.

— Ты и, правда, думаешь, что это было бы легко, Габриэль? Уничтожить зло одним королевским указом? Веришь, что простой приказ вернет мечи в ножны? Если так, ты слишком мало знаешь о темной природе людей, моя дорогая. Но сдается мне, что все твои попытки вытолкнуть меня из своей жизни никак не связаны ни с жаждой власти, ни с желанием стать любовницей короля. Причина в другом — в этой мерзкой твари Дантоне. С тех пор, как я догадался, что он сотворил с тобой, ты стараешься не смотреть мне прямо в глаза.

Габриэль попробовала опровергнуть его подозрение, смело взглянув на него, но обнаружила, что не в состоянии это сделать. Реми подошел ближе. Взяв ее за подбородок, он вынудил ее посмотреть ему в глаза.

— Габриэль, когда мужчина ведет себя с женщиной как скотина, это позор для него, а не для женщины.

Габриэль недоверчиво посмотрела на него. Насилие всегда означало падение женщины, позор для женщины.