Кортеж замаячил вдалеке, медленно приближаясь. Царь никуда не спешил. Его служба безопасности совершенно успокоилась после вчерашнего переполоха, и посчитала, что всё теперь в полном порядке. Как и говорил Меншиков. Кувалду кольнуло подозрение, что агенты рептилоидов были не только среди бомбистов, но и в Третьем Отделении, и непосредственно в окружении царя. Это было вполне ожидаемо и типично. Многоходовки рептилий могли планироваться на годы вперёд, и они запросто могли слить властям парочку боевиков, чтобы успокоить подозрения, а затем ударить на следующий день.

Люди тоже увидели кортеж, начали показывать пальцами, улыбаясь и радуясь проезду Государя. Казаки сидели в сёдлах прямо, с высоко поднятыми головами, в алых черкесках и высоких шапках, с шашками на боку, гордясь почётной обязанностью охранять жизнь и спокойствие Императора. Карету с императорскими вензелями тянула тройка лошадей, на козлах сидел кучер в богато украшенной ливрее. Прохожие снимали шапки и картузы, махали руками и улыбались Государю. Константина в народе любили.

Кувалда почувствовал, как в воздухе что-то резко изменилось, как перед грозой, и на всякий случай снял пистолет с предохранителя.

На дорогу перед кортежем выбежал растрёпанный студент с безумными глазами, и казаки схватились за шашки, чтобы отогнать его ударами ножен, больно и унизительно, но не опасно.

— Смерть тирану! В топоры! — взвыл студент, выхватил армейскую гранату и выдернул чеку.

Казаки выхватили шашки, но больше они ничего не успевали сделать. Прохожие завопили от страха, началась паника, давка, люди начали разбегаться в разные стороны, Кувалда вытащил пистолет, попытался протиснуться через них к дороге, но это было бесполезно. Студент метнул гранату в сторону кареты, и Краснослав принял тяжёлое решение подстрелить её на лету, рискуя посечь осколками и себя, и мирных горожан.

Своей основной цели лимонка не достигла. Майор Кувалда метким выстрелом из браунинга сбил её на лету, и та сдетонировала аккурат над головами несчастных казаков императорского конвоя, разлетаясь на сотни смертоносных осколков. Карета остановилась, одну из лошадей тяжело ранило, воздух проспекта наполнился истошными криками и воплями раненых. Убитые казаки лежали на мостовой, и кровь растекалась по камню будто из ниоткуда, незаметная на ярко-алых мундирах.

Ужас и паника, обуявшие толпу, только разрастались, но Кувалда сумел протиснуться ближе к карете, видя, как с другой стороны улицы так же протискивается какой-то мужичок в сером плаще, нервно сжимая что-то за пазухой.

Краем глаза Краснослав увидел, как открывается дверь кареты, и оттуда осторожно выглядывает ошалевший царь, пошатываясь и неловко цепляясь за дверной проём.

— За революцию! — завопил мужичок, распахивая плащ, под которым он держал обрез ружья.

— Назад, Государь! — крикнул Кувалда.

Он выстрелил дважды, по рукам, понуждая бомбиста выронить оружие, но тот успел нажать на спуск из последних сил, и двойной заряд дроби просвистел над каретой, выбивая стёкла в доме напротив.

Несколько выживших казаков с оголёнными шашками подбежали к нему. Кувалда видел, что они оглушены и, возможно, ранены.

— Охраняйте царя! — он указал пальцем на карету, но те угрюмо шли на него, и Краснослав понял, что казаки приняли его за ещё одного бомбиста.

На счастье Кувалды, на проспект выбежали ещё пятеро революционеров с наганами в руках, казаки на мгновение отвлеклись, началась перестрелка, троих казаков уложили на месте. Кувалда перекатился за карету, морщась от боли, пальнул по ближайшему из террористов.