Но самое замечательное в сундуке – это маленькие куколки. Я люблю только маленькие игрушки. Барби у меня уже есть, настоящая. И ещё штук десять ненастоящих, китайских. И Синдия есть, даже беременная. И три Кена. И штук десять маминых ещё пупсов. Но все эти игрушки меня совершенно не занимают, потому что непонятно, как с ними играть. Барби можно только наряжать и водить на свидания, а это неинтересно. Синдия бесконечно беременеет и рожает, это ещё меньше интересно. И, кстати, вопрос, почему на свидания с Кеном ходит Барби, а беременеет Синдия. Но я задамся этим вопросом намного позже, а пока куклы просто валяются в дальнем углу. А вот маленькие игрушки позволяют рассказывать истории. Я ещё не знаю, что рассказывание историй станет моей профессией, но рассказываю их в любое свободное время. Для этого мне нужна ровная поверхность – лучше всего подходит пол с ковром (хотя Лиля ругается, пол холодный), декорации в виде кукольной мебели или, на худой конец, раскрытой книжки с картинками (особенно хороши книжки-панорамы, какой-нибудь «Кот в сапогах», где есть замок, или «Курочка Ряба», где есть избушка). И герои моих историй – маленькие куклы. Чем больше разных кукол и кукольной мебели, тем интереснее игра.

Поэтому на все праздники я прошу «маленькие игрушки». И теперь в сундуке нахожу набор: толстенький мальчик в очках, девочка с хвостиками и… бензоколонка. Машины нет. Бензоколонка есть. И меня ничего не удивляет! Бензоколонка так бензоколонка, будем играть в заправку. Что я, в своих богатствах машинку не найду, что ли? И прямо под ёлкой разыгрывается сценка, в которой мальчик Рома (этот толстяк навсегда останется Ромой – имена я даю сразу и на всю жизнь) работает на заправке и обслуживает приехавшую на старенькой машинке новенькую девочку Милу.

– Не ребёнок, а золото, – говорит Лиля, заходя в комнату. – Сама проснулась, сама играет, никому не мешает.

Бабушка Лиля часто говорит, что я золото. Ей просто есть, с чем сравнивать, она же до этого мою маму воспитывала. Лиля не очень любит об этом распространяться, но сравнения так часты, что у меня закрадываются подозрения, что мама была не очень примерной девочкой. Например, в семье ходит легенда, как маман заявила пришедшему к ней детскому врачу (из номенклатурной советской поликлиники): «Пошла в жопу, дура». Меня явно отличает большая сдержанность в оценках.

А вообще Лиля лукавит. Это я сейчас никому не мешаю, потому что утро выходного дня, и я играю под ёлкой, а не прыгаю на спящих взрослых с требованием идти гулять. А вечером дня рабочего, когда взрослые соберутся в той же большой комнате смотреть «Санта-Барбару» по телевизору, я им ещё как мешать буду. Хотя по-прежнему буду сидеть на ковре под ёлкой (ну или без ёлки) и рассказывать истории про маленьких кукол. Проблема в том, что все истории я рассказываю вслух. Ну не могу я играть молча! Мне не нужны зрители и слушатели, я не для них стараюсь. Я просто не понимаю, как это – молча играть. В смысле «про себя»? Читать я про себя научилась после неоднократных настойчивых просьб всё тех же любителей «Санта-Барбары». А вот играть про себя – ну это невозможно!

– Смотри-ка, Дедушка Мороз ночью у нас пировал! – говорит Миша и показывает на неубранный со вчерашнего вечера стол. – И шампанского выпил, и кусок вафельного торта съел.

Я послушно осматриваю пустой бокал и тарелку со следами вафельной крошки. Не то чтобы меня эта история впечатляла. Ну съел и съел, на здоровье. Спасибо, что форточку за собой закрыл, и меня не продуло.