— Павел, что с тобой? — голос женщины, стоящей надо мной, прозвучал с теплотой Снежной королевы.

— После операции рана зарастает медленно. Колено надо беречь.

— После какой операции?

— Воспаление костного мозга, месяц назад гипс сняли.

— Ты опять, наверняка, врешь. У тебя, я уверена, ранение, полученное на твоей дурацкой службе. А я знала, что этим все закончиться.

Я удивленно взглянул в лицо Аллы, нервно кусающей губы и смотрящей в сторону, высоко надо мной, потом, со стариковским кряхтением, поднялся:

— Алла, в чем дело?

— Ни в чем, просто сорвалась. Извини, день не удачный.

— Тогда ладно. День неудачный — дело такое, неудачное. А если тебе диагноз мой интересен, могу потом выписку из больницы показать.

— Нет, не интересно. Я же говорю, день сегодня нервный, несу, что попало.

— Бывает.

Когда на место пробитого колеса, с дерзко торчащим из протектора блестящим шурупом, было установлена «запаска», а все болты затянуты «балонником», я, пытаясь оттереть руки чистым бланком допроса из служебной папки, остановил, кинувшуюся срочно прощаться, женщину:

— Алла Петровна, надо в гараж ехать, колесо клеить, ездить без «запаски» нельзя.

— Да? — Алла в растерянности замерла у водительской дверцы, нервно крутя парой блестящих ключиков с каким-то брелоком: — И что мне теперь делать?

— Ну, если у тебя есть время, можно поехать в твой гараж. Там у тебя есть все необходимое. Где— то за час-полтора я справлюсь.

— Поехали — Алла резко сунула мне в руку ключи от машины и полезла на заднее сидение. Всю дорогу я пытался встретиться глазами со своей пассажиркой через зеркальце заднего вида, но Алла старательно делала вид, что очень соскучилась по панораме улиц Города.

Через два часа, грязный и потный с непривычки, я, забортовав и завулканизировав камеру и покрышку, складывал монтировки на место, мне в голову пришла неожиданная идея:

— Алла Петровна, ты мне ничего не хочешь сказать?

— Паша, ты о чем? Что ты хочешь от меня услышать?

— Ну, например, на каком ты месяце?

— Что правда, уже видно?

— Еще не видно, но я почувствовал.

— Ты к этому ребенку не имеешь никакого отношения.

— Ты что, хочешь сказать, что он не от меня?

Алла долго молчала, но, все-таки, пересилив себя, еле слышно, произнесла:

— Нет, не хочу. Ребенок твой, но я буду воспитывать его сама. Тебя он знать не должен.

— Почему?

— Ты же не поменяешь свою работу? А я не хочу, чтобы мой ребенок однажды узнал, что его папу убили в какой-то грязной подворотне. Пусть изначально не будет никакого отца, чем его потерять.

— Я не буду сейчас тобой спорить. Меня бесят мои грязные руки, а в твоем рукомойнике вода закончилась. Давай вечером приду к тебе домой, и мы обо всем переговорим.