Просвечивающие ткани делили палатку на несколько секций, но имели чисто символическое значение, поскольку палатка тем не менее просматривалась целиком. Ануна отметила, что в ней находилось невероятное количество склянок с благовониями и немного материала для производства новых. Горшочки с мазями, корешками, запечатанные воском, стояли на крышках больших сундуков из сандалового дерева.

У нее не хватило времени подумать о назначении всего этого, так как Ути сорвал с нее тряпье, обнажив ее, словно для продажи на рабовладельческом рынке. Она отвернулась: очень уж не понравились ей заискрившиеся глаза мужчины в повязке. Слуга подал ей чистое платье с множеством мелких складок.

— Нетуб тебе наверняка рассказал про меня, — приветливо произнес мужчина в повязке. — Меня зовут Дакомон, я был изобретателем лабиринтов… Придворные Анахотепа считали меня архитектором усыпальниц. А в свободное время я для собственного удовольствия и для своих любовниц создавал благовония.

Он начал объяснять, как ему удалось разработать идеальную защитную систему погребальных камер: изменяющийся лабиринт, не ускользнувший от глаз фараона. Говорил он тусклым и гнусавым голосом, слушать который было трудно, потому что он прерывался странными булькающими звуками, раздававшимися из-под повязки на уровне носа… или по крайней мере места, где должен был находиться нос, так как Ануна заметила, что ткань казалась неестественно плоской там, где должна была вырисовываться горбинка носа. Ей стало по-настоящему нехорошо, и она опустила глаза, чтобы не смотреть на изуродованную часть его лица.

— Однажды, — заключил архитектор, — я создал духи, почувствовать запах которых способны были только номарх и я сам. Для всех остальных людей они не имели запаха. Анахотеп воспользовался ими, чтобы пометить путь в лабиринте, ведущий в погребальную камеру и делавший его непроходимым. Там он завещал похоронить себя вместе со всеми своими сокровищами. Я понятно объясняю? Он капнул этой эссенцией на каждую плиту-ловушку.

— Но зачем?

— Потому что он боялся, как бы его ка, потерявшись в коридорах, случайно не привел в действие ловушку… и оказался не способен выйти из гробницы. Он боялся, что его ка будет вечно блуждать по лабиринту, постоянно меняющему свою форму. Знаю, что это чепуха, но сделать ничего не могу. Можно счесть это причудой выжившего из ума старика. Но благодаря благовониям его другому «я» будет известно расположение противовесов, спрятанных под плитами, и оно сможет избежать ловушек. Достоинство таких меток в том, что они не видимы и не ощущаемы никем, кроме Анахотепа, поскольку он один может учуять этот «запах».

— Но ведь ты тоже способен на это, разве нет? — ляпнула Ануна, желая польстить ему, но тут же пожалела о сказанном.

— Нет, — произнес Дакомон, впившись ногтями в циновку. — Анахотеп велел отрезать мне нос и прожечь фальшивые ноздри для большей надежности. Я не ощущаю ничего, никакого запаха. Я спокойно мог бы жить на куче навоза и не испытывать неудобств. Ну вот, теперь ты знаешь все. Пока меня уродовали, мне дали понять, что все делалось для моего же блага и, если бы номарх не любил меня как сына, меня попросту убили бы.

Ануна постаралась не обнаружить своего смущения. Сейчас она ощущала легкий запах сукровицы, идущий от повязки. Она догадалась, что рана все еще кровоточила, несмотря на лечение. Усилием воли ей удалось избавиться от мучивших ее образов. Она ни за что не должна показать своего отвращения устремившему на нее взгляд Дакомону. Он рассматривал девушку, уставившись на нее со странной ревностью, будто надеясь застать ее врасплох.