— Я вот о чем подумала, Саймон: Алексу сейчас тридцать четыре — это магическое число из «таблицы Юпитера». А слова о «рыцаре, преданном и верном» указывают на узел — символ рода Стаффордов. Чем больше я читаю эти рукописи, тем больше мне кажется, что там рассказывается о нас.

— Мы сидим и разговариваем с тобой на Тридцать четвертой улице — жуть какая-то! Ты к чему клонишь, Люс?

— Ты говорил, что вы с Алексом однажды вечером сидели за компьютером Уилла и на экране появился квадрат «Sator» — тот, который мы рассматривали в самолете.

Саймон кивнул.

— А на одной из страниц вроде как есть иллюстрация к истории о Венере и Адонисе, помнишь? Красивый юноша, убегающий от богини?

— Продолжай.

— Это случайно не про Уилла и Шан? Она отчаянно пытается привязать его к себе, а он удирает от нее на охоту и — вот курьезное совпадение! — на мосту случайно вспарывает себе бедро, как и Адонис. Алекс говорил мне, что рана у Уилла была серьезная, но умер он не от нее. Странно, ты не находишь? Венера, преследуя раненого возлюбленного, ступала по белым розам. Их шипы кололи ей ноги, окрашиваясь в алый цвет ее крови, — это как символ верной любви. Ты же помнишь те белые розы Уилла, хотя мы до сих пор не понимаем, зачем он их послал.

Саймона очень заинтересовала такая параллель.

— Ничего себе у тебя зигзаги, Люси! Между прочим, Филип Сидни тоже умер от ранения в бедро. Он отдал свои ножные латы одному из солдат, но, получается, он отдал больше чем ножные латы. Мушкетная пуля, попавшая ему в ногу, вызвала жесточайшую гангрену, от которой он через несколько дней умер.

— Ты говоришь это для того, чтобы доказать, что между этими вещами нет никакой связи, но ведь Сидни был учеником Джона Ди.

Люси не стала указывать Саймону на невероятную схожесть Филипа Сидни с человеком, которого она видела вечером в барке на Темзе. После того случая она нарочно сходила в Национальную галерею, чтобы увидеть несколько портретов Сидни, каждый из которых представлял отличный от других образ — свидетельство того, что после смерти его фигура стала культовой. Тем не менее ошибки быть не могло: тогда она повстречала именно его — придворного, поэта, критика, с обликом таким же впечатляющим, как и у Байрона; собственно, Сидни и был Байроном своей эпохи. Но как можно хотя бы примерно донести свои запредельно-маскарадные впечатления до того, кто их не испытал? Всякий здравомыслящий человек откажет ей в правдивости, хотя Алекс и Амаль будут более снисходительны: они ведь тоже кое-что видели.

— В рукописях встречаются цитаты из Сидни, — продолжила Люси. — Любопытно и другое: мое имя означает «свет». Помнишь строки о том, что Светлая дама пускается в путешествие в месяц свечей? Люси — это и есть Светлая дама, а день рождения у меня в феврале, на Сретение. Я родилась третьего числа, и мой отец иногда пугал меня словами: «В этот день умерла музыка, Люси». Такое упоминание есть в рукописях — я показывала тебе в самолете.

Саймону ее слова показались удручающе печальными, и он задумался о том, как многого он еще не знает о ее прошлом.

— Да-да, вспомнил: в тот день разбился самолет и погибли Бадди Холли, Биг Боппер и еще кто-то… Вроде бы в пятидесятых?

Люси кивнула. Во взгляде Саймона она прочла сочувствие, но, не желая продолжать тему, поспешно заговорила:

— Вот мы и дошли до Алекса. В тексте есть намеки на Александра Великого, на узел Стаффордов и на розы, а также на подробность, которой я до сих пор не касалась. В первой, более старой пачке рукописей говорится о реке Стикс, протекающей через царство мертвых. Мое первое настоящее свидание с Алексом выпало на Хеллоуин — путешествие на яхте под названием «Души усопших из прошлого».