— Фима, боюсь, вы даже представить себе не можете насколько… Но всё равно, спасибо!

— Николай Афанасьевич, — оттер от меня восторженного фаната Шумин. — Нам надобно поговорить.

— Слушаю вас внимательнейшим образом, Михаил Маркович.

— Наедине.

— Любой каприз за ваши деньги!

— Вы совершенно правильно меня поняли, — таинственно улыбаясь, продолжил дирижёр, как только мы остались одни. — Речь пойдёт о деньгах.

— Обожаю такие разговоры!

— Ваш бенефис прошёл весьма удачно. И нам всем удалось на этом хорошо заработать, — скороговоркой протараторил он, протягивая тоненькую пачку денег. — Вот ваш гонорар!

— Спасибо! — искренне поблагодарил я, поскольку об оплате речь не шла от слова совсем, и это оказалось до крайности приятным бонусом.

— И это может быть только началом!

— Что?

— Как вы смотрите на то, чтобы вступить в «Мосэстраду»?

— Вы серьёзно?

— Более чем. Нам нужен такой человек! К тому же, у вас сейчас нет партнёрши…

— Даже не знаю. Привык, знаете ли, жить свободным художником…

— Боитесь, не отпустят? — со значением показал пальцем вверх Шумин.

— С этой конторой у меня нет контракта!

— Ну, и прекрасно! Соглашайтесь.

— Очень благодарен за предложение. У меня сейчас действительно не самые лучшие времена. Но, нужно подумать.

— Конечно-конечно! Где вас найти?

— В «Меблированных комнатах Сахарова» на Ордынке.

— Вот оно что…

— Вы знаете это место?

— Скорее знавал его хозяина. Причём, ещё в те далёкие времена, когда он был не то что Сахаровичем, но просто Цукерманом. Знаете что, могу гарантировать, как только станете членом «Мосэстрады» мгновенно получите комнату в общежитии работников культуры! Там возможно, не так комфортно, но никто не станет драть с вас три шкуры.

На самом деле, это было и впрямь очень привлекательное предложение. И его стоило принять, если, конечно, сегодняшняя неудача не озлобит компетентные органы. А пока…

— Постойте, господин артист! — остановил меня на улице плотный субъект в надвинутой на глаза кепке. — С вами хотят поговорить…

Глава 18

Можно было, конечно, сказать, что не хочу никого видеть и уж тем более разговаривать, но упершийся в бок ствол нагана почему-то отбил всякое желание возражать. Пришлось дойти вместе с незнакомцем до извозчика и отправляться в полную неизвестность.

Дом, куда меня привезли, оказался чем-то похож на жилище родственников Куницыной. Такие же бревенчатые стены на кирпичном основании, маленькие окошки со ставнями, крытая железом крыша. Разве что внутри тесных комнат не радушные родственники, а крепкие мужики с угрюмыми лицами, в фигурах которых ещё можно было угадать военную выправку.

— Добрый вечер, господин Семёнов, — без особой радости в голосе поприветствовал меня Болховский. — Или предпочитаете именоваться Северным?

— Вы пригласили меня, чтобы это выяснить?

— Нет, разумеется, — чуть скривил губы Жорж. — Нам нужно поговорить.

— О чём?

— В первую очередь, о Марье Георгиевне и наших с вами непростых отношениях.

— Нет у нас с вами никаких отношений!

— Хорошо бы, если так. Но вы зачем-то сочиняете и поёте жалостные песни, да так, что на всех московских углах только и говорят о вашем расставании.