— Только тебе или ещё есть желающие?

— Конечно! Весь джаз банд просто мечтает об этом, но… Николай Афанасьевич, вы позволите быть откровенным?

— Валяй!

— Маэстро! — прочувствованным голосом начал Лёва, — разве это музыканты? Нет, конечно, кое-что могут и они, но это же ни разу не ваш уровень! Рядом с вами должны быть настоящие профессионалы…

— Такие, как ты?

— Я ещё учусь, — дипломатично ответил не совсем ещё потерявший совесть интриган. — Но есть те, кто гораздо не хуже… то есть я хотел сказать…

— Лёва, вы тратите моё время и нервы! — спародировал акцент свойственный некоторым его соплеменникам. — Если у вас есть что предложить, так не томите! Хотел уже сказать, становитесь на колени и гоните кольцо, но таки вспомнил о своем поле…

— Вы всё шутите.

— Смелее, тореадор!

— Например, есть Яша Рубинштейн — прекрасный пианист. Или Соломон Гершевич, который играет, может быть чуточку хуже самого Паганини!

— Они твои родственники?

— Нет. То есть, я хотел сказать, весьма дальние. А как вы догадались?

— Знаешь, Лёва. Давно хотел спросить. Обычно еврейских мальчиков учат играть на скрипках или пианино. А почему ты стал трубачом?

— Это всё моя мама. Она считала, что я слишком много разговариваю, поэтому нашла инструмент, при игре на котором у меня закрыт рот.

— Боже, какая умная женщина! Если она будет искать место, дай мне знать. Тут же возьму её администратором!

— Правда?

— Ну конечно!

Беспризорники, как и следовало ожидать, расположились в чаянии заработка неподалеку от заведения мадам Субботиной и ждали выхода спонсора. То есть меня. Зубарик при этом меланхолично что-то напевал, шмыгая в такт носом, а пригревшийся на солнышке Муха дремал, надвинув на глаза некогда принадлежавшую мне кепку.

Однако стоило вашему покорному слуге выйти из калитки, молодые люди сбросили с себя апатию и с независимым видом двинулись вслед за мной. Пройдя несколько кварталов, я остановил разносчика с пирожками и приобрел парочку.

— Держите, — протянул сверток.

— Благодарствуйте, гражданин-товарищ-барин, — скороговоркой ответили мальчишки и вцепились зубами в угощение.

— Шамайте, бродяги, — добродушно усмехнулся, глядя, как они уминают угощение.

— Кусно! — облизал давно немытые пальцы Зубарик и с сожалением посмотрел вслед торговцу.

— Работа есть? — без обиняков спросил Муха.

— А то, как же. Например, надо было проследить за…

— Офицериком с барышней? Я за ними Дохлого послал!

— А…

— А за фраерами Сяпу.

— Молодец!

— Молодцы на конюшне стоят!

— Не хами. А сам тогда зачем тут трёшься?

— Ты же вчера просил показать, где те лабазы?

— Точно! Совсем забыл. Далеко это?

— Не. За час дойдём.

— Вот еще, ноги бить. Извозчик!

До места мы добрались с комфортом. То есть, я на диване в пролетке, а молодые люди, прицепившись сзади, но, как говорится — плохо ехать лучше, чем хорошо идти!

— Вот тут, — шмыгнул носом Зубарик, показывая на большие склады.

Судя по всему, покойный дядюшка Болховского при жизни был человеком весьма основательным. Сложенный из кирпича лабаз, крытая тесом крыша, окованные железом ворота.