Не будет преувеличением сказать, что через каких-то десять-двадцать лет эта песенка завоюет весь мир. Её исполняли Элла Фицджеральд, Бенни Гудман, Мерлин Монро. Больше того, она найдёт своего слушателя даже в нацистской Германии несмотря на то, что написал её еврей, а сделали популярной — негры. Правда обогатила она отнюдь не своего создателя, а людей, купивших на неё права. Но… я-то не буду продавать этот шедевр за жалкие тридцать долларов!

И вот тут в моей голове впервые появилась мысль об эмиграции. Где-то ведь совсем рядом есть другой мир, без разрухи и беспризорников. Красивые дома, освещенные улицы, концертные залы и шикарные рестораны, в которых не хватает только меня в смокинге и с гитарой…

— Не желаешь ли табачку, служивый? — вернул меня в реальность какой-то дед, голову которого, не смотря на жару, покрывал треух.

— Спасибо, не курю, — машинально ответил я.

— Смотри-ка ты, «пасиба»! — неожиданно ощерился представитель трудового крестьянства. — Вежливай!

— Небось из благородных, — поддакнул его сосед.

Связываться с заскучавшими от долгого стояния на базаре придурками не хотелось, поэтому, просто отвернулся и пошел по своим делам, слыша брошенные вслед сожаления вроде «мало мы вас вешали». Готов поспорить на свой дневной заработок, что оба этих хмыря всю Гражданскую просидели на печке, как можно дальше от фронта, а теперь… И с этими людьми они собираются строить социализм?!

Побриться опасной бритвой оказалось несколько сложнее, чем «Жилет-Фьюжн» из моей прошлой жизни, но, тем не менее, сегодня я шел на работу в приподнятом настроении, которому не мешали ни залепленные газетной бумагой порезы на лице, ни одеколон, воняющий так, будто его делали не на спирту, а на самогоне, где в качестве отдушки использовали перепрелое сено.

В самом деле, почему бы и не порадоваться жизни? Денёк выдался тёплый, на улицах всё чаще встречаются хорошо одетые люди, девушки опять же, улыбаются…

— Гражданин, постойте! — раздался у меня за спиной чей-то неуверенный голос.

Обернувшись, замечаю какого-то невзрачного человечка, внешность которого показалась мне смутно знакомой. Худой, с длинными, по нынешним временам давно немытыми волосами и пальцами музыканта. Ну, конечно, это тот самый тапёр…

— Чем обязан?

— Нам нужно поговорить!

— Нам?! Очень сомневаюсь. Лично мне от вас ничего не нужно.

— Но-но… вы отняли мое место!

— Не может быть!

— Ещё как может. Вы… вы воспользовались моим бедственным положением!

— Вот оно значит как! Так это я напоил вас до состояния не стояния?

— Нет, но… это неважно! Всеволод Анатольевич никогда бы не уволил меня, если бы не ваше несвоевременное появление…

— Пардон, мне кажется, или вы собираетесь набить мне морду?

— Я?! Нет, что вы… мы же интеллигентные люди…

— Мы?! Ну уж нет, у меня профессия есть!

— Но… вы тоже музыкант?

— Да. Но я не нажираюсь до скотского состояния, не прогуливаю работу и не валяюсь в канавах облеванный и обоссанный.