— Вот! — Мистер Фриман поставил стул рядом с дедом. — Присаживайтесь, пожалуйста. А это вам. — Он протянул Лабуху брезентовый мешочек, оказавшийся неожиданно тяжелым.

— Что это? — удивился Лабух.

— Серебро, золото, ну, платины немного, — улыбаясь, пояснил мистер Фриман. Металл, конечно, технический, но, я думаю, пригодится. В крайнем случае, струн понаделаете или на пули используете. Вам виднее.

— На золотых струнах нельзя играть, они мягкие, — проворчал Мышонок, забирая у Лабуха мешок. — А на пули и свинец сойдет. Больно жирно, платину на пули. Но все равно, спасибо.

— А это на посошок! — Мистер Фриман полез за пазуху и гордо извлек оттуда бутылку «Горного дубняка». — В банкетном зале добыл. Там сейчас объединенный совет «ящика» заседает, решают, что теперь делать. Пока ничего не решили, кроме как задержать музыкантов, до выяснения, так сказать. Словом, вам нужно поторапливаться!

— Успеем, — сказал дед Федя и ударом мозолистой ладони вышиб пробку. — Ну, на посошок так на посошок!

Выпили стоя, потом дед Федя, кряхтя, опустился на стул, поерзал немного, привычно впрягся в баян и расстегнул пуговку, запирающую меха.

Сначала он попробовал голоса, потом прошелся по басам, помычал чуть-чуть, видимо подбирая тональность, и, наконец, развернул меха и грянул:

Лабух, Мышонок и Чапа неожиданно для себя очутились не дома, а посреди Гнилой Свалки. Через топь пролегала сухая глинистая тропинка, утрамбованная до звона.

— Чего встали, пляшите, пляшите! — донесся голос деда Феди, подкрепленный лихими переливчатыми переборами. — Ну и молодежь пошла, и плясать-то они не хотят, и дорогу-то сами найти не могут. Пляшите, орелики, а то сожрут!

И они заплясали по узенькой тропинке, стараясь не столкнуть друг друга в трясину. А по сторонам, тоже приплясывая, стояли развеселые хряпы — один, два... много — и размашисто били в похожие на саперные лопатки ладони.

Следующие за этим лирическим вступлением куплеты были, видимо, совершенно непристойными, но музыканты не слышали слов. Они проворно плясали к берегу металлистов.

Боковым зрением Лабух увидел приседающего вкривь и вкось, упоенно хлопающего себя по ляжкам мистера Фримана. Это интеллигентское безобразие, видимо, сходило у филириков за народную плясовую. Дед Федя с раззявленным баяном наперевес неторопливо удалялся в сторону «ящика», увлекая за собой бестолково крутящегося, словно утлая лодчонка в кильватерной струе океанского парохода) филирика, размахивающего хорошо заметным даже в сумерках белым пластиковым стулом.

— Ох и будет сегодня в «ящике» веселье! — отдышавшись, сказал Мышонок, когда они ступили на твердую землю. — Уж они у него попляшут!

— Дембеля-то? — отозвался Чапа. — Конечно, попляшут. И попоют. И выпьют, и закусят. И морды друг другу начистят. Все как положено. Уж кто-кто, а наш дед знает, что делает.

В поселке металлистов было непривычно тихо. Видимо жители укатили развлекаться в город и в настоящее время вовсю радовали своим обществом его обитателей.

Около «Ржавого Счастья» стоял ковбой Марди и приветственно размахивал пивной кружкой.

— А мы вас уже заждались! — растягивая слова, сказал он. — Ну что, пойдем пивка с устатку выпьем. А там парни вас домой отвезут.

За столом, уставленным пустыми и полными пивными кружками, восседали двое из давешних металлистов — Ржавый и Бей-Болт.

— Дарксайд в город уехал, там у него дельце, — пояснил Ржавый, вставая и протягивая музыкантам волосатую лапищу. — А мы уж было думали, вам каюк и кранты. Потом слышим, Ржавь Великая, — лабают! И не хило лабают. Стало быть, не каюк и не кранты.