– Объясни нам, дуракам, какие у тебя дела с Княжьими воями? – сердито буркнул Лис.

– А чего объяснять‑то? – Медведь закряхтел, усаживаясь на пол. – Помните старуху из Захонья?

Все дружно кивнули.

– Так дружинник тот рябой – ее сын. – Медведь огляделся и, заметив недоумение на лицах, устало принялся втолковывать: – Мать с голоду пухнет, а он вовсе забыл о ней да еще лжет, не краснеет. Я ей, говорит, каждую весну по пять кун посылаю, и украшения, и одежду. Не мог я на рожу его нахальную смотреть, вот и стукнул пару раз. Он – меня… Так и завязалось.

– Эх, Медведь, – вздохнул из темноты Чужак, – тебе бы ума столько, сколько силы…

– Как это? – не понял тот.

– Да просто. – Ведун, постукивая посохом, который у него не удосужились отобрать, вышел на свет. В мерцающем огне светца по его лицу бегали темные тени, оседали на глазах печальными серыми птицами. – Староста в Захонье на руку не чист, а все через него проходит. Посылал Микола матери, что говорил, да только добро это теперь в Старостиных сундуках лежит.

Оглушенный подобным откровением, Медведь поник головой и осел вялой грудой:

– Как же так? Выходит, зазря я его?

– Хуже не то, что ты его, а то, что нас из‑за тебя. – Славен говорил с Медведем, а смотрел на Беляну – одобрит ли. Она не сводила глаз с Чужака, и Славен тоже покосился на него: – А тебя какого ляда заступаться понесло да еще так неумно? Или здесь сидеть нравится, а не в теплой избе?

В неярком свете блеснули белые зубы ведуна:

– А для меня нет верней способа от недругов скрыться и с Князем встретиться.

Меня словно ушатом ледяной воды окатило. А я‑то не мог понять, чего Чужак удумал. Ох, хитер! Его здесь и впрямь ни один враг не достанет. Недаром у дверей позванивает оружием Княжий дружинник. Да и Меслав мимо не пройдет… Что же делать‑то?! Что делать?

Славен тоже помрачнел, смолк, обдумывая слова ведуна, и тут неожиданно взорвалась Беляна:

– Не хочу я тут сидеть! Я мышей боюсь!

– А тебя и не звал никто. – Продолжая усмехаться, Чужак повернулся к ней. – Сама шла.

Славен и подняться не успел, как она дикой кошкой метнулась к ведуну, замахнулась, целясь в лицо.

Даже в темноте было видно, каким жгучим румянцем залились ее щеки. Чужак ловко поймал на лету ее ладонь и, быстро вывернув за спину, отбросил девку прочь. Страх заполз в мою душу, по‑змеиному извиваясь. Ох, рассердился ведун! Откинет сейчас со лба ткань и испепелит девку глазами, превратит в мышь иль какую гадину ползучую!

– Не тронь! – Я вскочил, загораживая собой потирающую локоть Беляну. Внутри все трепетало в предчувствии чего‑то страшного, но ничего не случилось, лишь Чужак удивленно спросил:

– Ты что, белены объелся?

У меня еще тряслись ноги и сухость драла горло, когда осознал, что никто не собирался наказывать Беляну, а к выходке ее ведун отнесся, как к шалости неразумного ребенка. Чего, мол, сдуру не сделаешь…

Зато сама она обиделась не на шутку. Славен подсел к ней, утешая положил руку на остриженные волосы, зашептал что‑то ласковое. Лис, глядя на них, криво усмехнулся, но язык придержал, понял – не до смеха обоим. Беляна сначала Славена не замечала, продолжая молча утирать слезы, а потом, словно прорвало затон на реке, закатилась рыданиями, уже не пряча боли и обиды. Если бы в ту минуту угораздило Чужака Славену в глаза глянуть, увидел бы он там такую злость, что всем его чарам не превозмочь.

Сверху заскрежетала, приоткрываясь, дверь, и в нее заглянуло круглое безусое лицо.

– Микола! – радостно воскликнул Медведь и, собираясь повиниться, двинулся на свет.