– Кто… вы? Эрик… послал?

Я понимал не больше его. Но угольные глаза уже подернулись смертной дымкой, а я должен был узнать!

– Где Чужак?! – затряс умирающего. – Где он?

– Чу… жак?

Незнакомец не понимал. Жизнь оставляла его, потрескавшиеся губы шевелились:

– Не… меня?.. Все… равно… хорошо… Лучше… умереть, чем… перед братом…

– Где Чужак?! – я кричал, забыв про сражение за спиной, про умирающего Изока, про ошибку.

– г Возьми… – Незнакомец разжал кулак. На его ладони лежала большая монета. Сквозь отверстие в ней тянулась тонкая, удивительной выделки цепочка. Ничего не соображая, я схватил монету. Пальцы умирающего сомкнулись на моем запястье. В глазах появился интерес, а затем невероятная, обжигающая ненависть, словно он узнал нечто порочащее меня. У него уже шла горлом кровь, и, захлебываясь ею, харкая, он расхохотался:

– Умер… ваш… Чужак! Ошиблись! Век… ошибаться… Я вырвал руку. Ослабевшие пальцы незнакомца легко разомкнулись. Он едва выдохнул:

– Один… простит… примет…

И замер, остекленевшим взором пронзая небо.

Чужак умер! Вот, что он сказал. Перед смертью не врут даже самые закоренелые преступники. Значит, напрасно… Все напрасно…

– Прыгай! – вывел меня из оцепенения голос Стрыя. Одной рукой он придерживал поникшего брата, другой пихал меня к борту. Кровь, размазанная по лицу, делала его неузнаваемым.

– Он умер! – закричал я, злясь на весь этот безжалостный мир.

– Вижу! Прыгай! – Кузнец, по‑прежнему прижимая брата, перевалился за борт. Мелькнули босые ноги, всплеснула внизу вода, и он пропал. Я увидел, как переметнулись следом охотники, как за руку перекинул Беляну Славен, как Василиса легкой птицей взлетела на тонкий борт, ожгла последний раз васильковым пламенем:

– Прыгай!!!

Чьи‑то руки вцепились в мою рубаху. Я рванулся. Выскользнул. Снова ухватили… А река уже была совсем рядом. Плавать я не умел. Значит, рванусь, прыгну, и все… Конец… не будет печали, боли, ошибок, стоящих кому‑то жизни, только покой… Я дернулся так, что материя затрещала, поползла, оставаясь в руках у преследователей. Взметнулся над водами, а потом ударился о холодное тело Матери‑Реки. Течение подхватило, крепким объятием потянуло быстро‑быстро в глубокую темь.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

МЕЧ ВИКИНГА

СЛАВЕН

Я сопротивлялся реке. Сопротивлялся безнадежно, свирепо, как смертному врагу. Не потому, что сам хотел выжить, а потому, что сквозь холод и боль чувствовал в руке тонкое Белянино запястье и понимал – я не выплыву, и она не выживет. Грудь болела, и невыносимо хотелось вывернуться из цепких речных объятий, глотнуть хоть раз воздуха, но там, наверху, ждала смерть, и я продолжал грести под водой, помогая течению и сберегая остатки воздуха. Беляна сперва, то ли с испугу, то ли бессознательно, вырывалась, отталкивала меня, тщась выбраться наверх, а потом неожиданно обмякла. Видно, запас воздуха у нее кончился раньше. Лишь тогда я испугался. До этого не боялся, а тут разом оставили силы, и я, поддавшись страху, выскочил на поверхность.

Мне повезло. Река успела втащить меня в тихий неприметный затон.