|
– Расправился бы с ними, – досадовал Бю, – да без тебя, ярл, не решился хирдманнов в лес вести.
Ролло одобрил. Принесли вина. Местного, с терпким сладким запахом. Еду. Пошло веселье с пьяным удальством и громкими хвастливыми разговорами. Я не хотел пить. Пуще любого вина манил девичий образ. Мягкий, послушный, чистый.
Ия ждала меня. Так ждала, как ждет любая женщина своего первого желанного мужчину, с наивными ласками и обворожительной непосредственностью девственности. Ее волосы пахли теплом, глаза светились в темноте маленькими звездами, а губы обжигали неумелой страстью… Давно у меня не было женщины. Может, потому и взял ее, словно самую желанную, самую любимую… И имя шептал: – Ия…
А видел все‑таки перед собой другую. Темноокую, похожую на ладного паренька с остриженными темными волосами.
Может, потому и плакал так, навзрыд, и винился, спустя два дня, над мертвым телом Ии…
Те лесные вальхи все‑таки напали на город. На что они надеялись – не знаю. Верно, просто надоело по лесу скитаться, или ненависть не позволила таиться дальше – вышли они и стали пускать через стену горящие стрелы.
Я обнимал Ию, отогревал возле ее чистоты закоченевшее сердце, шептал ей ласковые слова, когда увидел всполохи. Не помню, как натянул кольчугу, как, схватив меч, выскочил на двор, а главное, как не заметил летящей в шею стрелы и выскочившей следом урманки. Это она увидела мою смерть, она кинулась, заслоняя своим почти обнаженным телом, и осела, всхлипнув, к моим ногам, рассыпав по сырому грязному снегу сеченя русые волосы…
Говорили потом, что сам Ролло не мог остановить меня. Шептались, будто я один перебил чуть ли не всех лесных стрелков. А я того не помню. Помню слезы, катившиеся из глаз, и вину за то, что никогда не любил по‑настоящему урманскую фиалку…
Два дня заливал свою боль вином и еще два сжигал молчанием, а на пятый нашел в закутках дома свою рабыню с ребенком и поволок ее к Ролло. Она знала про Ию, плакала, кричала, умоляя хоть сына пощадить.
Ролло я нашел в большой зале в окружении матерых хирдманнов. Увидев меня, он обрадовался:
– Хельг! Я думал, что ты уже не вернешься из того странного мира, куда ушел.
Я не слушал ярла. Хватило с меня войны и крови. Но перед тем как уйти, нужно было завершить еще одно дело.
– Возьми эту женщину, Ролло. – Я толкнул рабыню вперед. Она не удержалась на ногах, рухнула перед отшатнувшимися викингами на пол, поводя безумными глазами. – Я освобождаю ее, а ты назовешь ее сестрой! Ее сын будет звать тебя стрыем.
Это было наглое требование. Назвать сестрой рабыню?! Такое оскорбление лишь кровью смывают! Однако, видать, все же любил меня Ролло. Увидел в моих глазах твердое решение и лишь спросил:
– Она жена тебе?
Все знали ответ, и ярл, конечно, знал. Но он пытался помочь мне, и я, не думая, соврал:
– Теперь – да!
Рабыня потянулась ко мне, залопотала:
– Холег, Холег…
– Тогда и говорить не о чем. – Ролло лениво потянулся. Могучий, гибкий, будто лесная кошка, и не поверишь, что уже давно справил тридцатую весну. – Ты мне брат – она тебе жена, стало быть, мне – сестра… Только с чего ты об этом разговор завел?
Теперь предстояло сказать самое важное:
– Я ухожу обратно, Ролло. Он удивился:
– В Норангенфьерд?
– Нет. Обратно, в Альдейнгьюборг. Хирдманны вокруг зашумели. Я давно стал своим.
Не просто своим – ярл доверил мне драккар с командой. Впереди ждали богатые урожаи дани с полоненной земли – какой дурак откажется от всего этого? Хотя я по‑прежнему был посланцем Ньерда. Может, мой уход означал, что больше не придется, доверяясь волнам и Ньерду, сниматься с этой земли и теперь они навсегда стали хозяевами валландского побережья?
Викинги шумели, Ролло молчал, а потом вдруг озверело полоснул мечом по гладким плитам пола. |