Даже Темный, приставший по пути, не цеплял по любому поводу, а все больше угрюмо помалкивал. Может, успел кузнец отнести весть Василисе, а та передать Меславу? Тогда и впрямь Темному радости мало – не будет битвы, не будет многих смертей… Никаких не будет, кроме нашей…

День словно побаловать нас решил напоследок – выдался по‑летнему теплый, солнечный. Клонил усталое тело Хоре к западу, ласкал мягким вечерним светом все живое, и оттого казалось оно милее и краше, чем обычно. А может, оттого так казалось, что знала – не увидеть мне другого заката, не проводить уж более солнышко на покой, не представить, как девица‑вечерняя Заря уводит с небес белых Перуновых коней. Раньше мыслила – встречу смерть, как подобает древлянке, с улыбкой, а теперь умирать страшно стало. Поняла вдруг – останутся на белом свете и деревья эти, и дома, и разные люди, только меня средь них не будет. Никогда…

– Что побледнела? – подобрался ко мне Темный. – Неужто испугалась?

Меня его шепоток, словно плеть, хлестнул – весь испуг выбил. Тело само выпрямилось, губы улыбнулись:

– Никогда тебе не видеть моего страха, Ядун!

– Как знать, как знать… – зашелестел Темный, а от меня все‑таки отстал.

Я думала, поведут нас прямо к Эрику на расправу – срок‑то установленный вышел весь, но дружинники впихнули нас в тесную клеть, доверху забитую разной рухлядью, и, заперев на замок, ушли. Кабы не цепи, может, и попробовали бы мы выбраться да утечь, но оковы на руках и ногах не позволяли. Сидели мы, смотрели друг на друга, а говорить не могли. Перед страшным всегда так – слова в голове мечутся, а на язык не идут, в горле застревают. Потому обычно и не успеваешь самое важное в своей жизни слово сказать.

Скрипнул засов, и вошел в клеть худой высокий человек. Я его раньше ни разу не видела, да и он нас оглядывал с интересом, будто какую диковинку. Глаза у него были теплые, добрые, рот мягкий, волос темный и кудрявый – не походил незнакомец на Эрикова хирдманна.

– Меня зовут Константин, – сказал он.

По выговору почуяла в нем чужеземца, но не с севера – там не говорят – тявкают, а скорее, из булгар, что соседствуют с Царьградом.

– Я летописец.

– И чего же здесь ищешь? – недружелюбно огрызнулся Лис. – Посмотреть желаешь, как мы смерть встретим?

– Нет, – спокойно ответил Константин. – Меня Ладожский Княжич прислал. Велел передать, чтоб держались до рассвета, а там он вас выручит.

– Мы Княжича в глаза не видали, с чего бы ему о нас беспокоиться? – не унимался Лис.

Константин хлопнул себя ладошкой по высокому, с залысиной, лбу, охнул:

– Как же я забыл! Предупреждал он, будто вы его под другим именем знаете.

– Каким же? – теперь и меня интерес разобрал. Как‑никак, любопытно, что за неведомый друг о наших жизнях хлопочет? Да еще и Княжич притом? Сколь не вспоминала, ни одного Княжича на моей памяти не было. А может, Славен?! Мало ли, спутал иноземец сына Старейшины с сыном Князя… Он вернулся… Нет… Нельзя верить в то, чего быть не может, особенно когда жить‑то всего ничего осталось.

– Вы называли его Чужаком, – внятно произнес летописец.

Я на ногах не устояла, шлепнулась на мягкую груду старой одежки, а Медведь выпучил глаза на булгарина, точно сам Перун его громовой стрелой пронзил.

– Путаешь ты что‑то, – оправился от потрясения Лис. – Чужак – бедного болотницкого рода, да и умер он давно.